История Кёрсти Коттон

Часть первая

Глава 1

Кёрсти не родилась во тьме. Она родилась в серости. В одном из тех бесчисленных американских пригородов, где дома похожи друг на друга, как надгробия на ухоженном кладбище, и тишина по воскресеньям тяжела, как невскрытый гроб. Ее детство было чередой компромиссов. Ее мать умерла, когда Кёрсти была еще ребенком, оставив после себя лишь выцветшие фотографии и зияющую пустоту, которую ее отец, Ларри Коттон, неумело пытался заполнить. Ларри был хорошим человеком в самом блеклом смысле этого слова: добрый, немного наивный, вечно верящий в лучшее и совершенно слепой к теням, что сгущались на периферии его мира.

Тенью звали Джулия. Мачеха. Женщина, сотканная из холода, неудовлетворенности и потаенной, гниющей страсти. Она вышла за Ларри не по любви, а из отчаяния, и ее присутствие в доме было подобно сквозняку из склепа. Кёрсти, уже будучи подростком, чувствовала это каждой клеткой. Джулия двигалась по дому, как элегантная ледяная скульптура, ее улыбки были тонки, как лезвие, а прикосновения — случайны и холодны. Между ними не было ненависти; было нечто хуже — полное, взаимное безразличие, под которым, как ил на дне пруда, копилась тихая враждебность.

Кёрсти пыталась сбежать. Она сняла собственную маленькую квартирку, устроилась на бессмысленную работу в какой-то пыльный магазин, окружила себя книгами и музыкой, создавая кокон из чужих историй, чтобы не думать о своей. Но семейные узы, даже прогнившие, держат крепко. Ларри уговорил ее помочь с переездом в новый дом. Старый, викторианский особняк на Лодовико-стрит, который он купил, чтобы "начать все сначала" с Джулией.

Дом был болен. Кёрсти почувствовала это сразу, как только вошла. Пыль пахла не просто старостью, а забвением. Обои в коридорах пошли пузырями, образуя узоры, похожие на кожные болезни. Где-то в стенах постоянно что-то скреблось и капало. Но хуже всего была комната наверху. Комната, где, по словам Ларри, умер его брат Фрэнк — человек, чье имя в семье произносили шепотом. Фрэнк был полной противоположностью Ларри: авантюрист, гедонист, человек, который всегда брал то, что хотел. И, как выяснилось позже, он был тайным, порочным любовником Джулии.

Именно в этой комнате, помогая таскать мебель, Ларри случайно порезал руку. Несколько капель его крови упали на сухие доски пола. Никто не придал этому значения. Но в ту же ночь Кёрсти, оставшись в доме, услышала сверху звук. Мокрый, сосущий, отвратительный. Словно кто-то пытался собрать себя по частям из гнили и праха.

Джулия изменилась. В ее глазах, вечно скучающих, зажегся лихорадочный, хищный огонь. Она стала проводить все больше времени наверху, запирая дверь. Она начала приводить в дом мужчин, которых подбирала в барах. Мужчины входили, но никогда не выходили. Кёрсти, раздираемая страхом и подозрением, однажды решилась проследить за ней. То, что она увидела, поднявшись по лестнице и заглянув в приоткрытую дверь, разрушило ее мир навсегда.

Там, в полумраке, стояла Джулия. А перед ней — существо. Гуманоидная фигура без кожи, сплошной, кровоточащий клубок мышц и нервов. Оно говорило. Голосом, который Кёрсти смутно узнавала. Голосом дяди Фрэнка. Существо увидело ее. И улыбнулось обнаженными зубами. В тот момент Кёрсти поняла, что тихая, серая жизнь закончилась. Начался крик.

Глава 2

Бегство было инстинктивным. Крик застрял в горле. В руках, сама не помня, как схватила, она сжимала странный предмет, который нашла ранее среди вещей Фрэнка — небольшой, инкрустированный золотом черный куб. Шкатулка-головоломка. В панике, запершись в больничной палате после нервного срыва, она начала вертеть ее в руках. Это было не любопытство. Это было отчаяние, ищущее хоть какой-то формы, хоть какого-то порядка в обрушившемся на нее хаосе.

С каждым поворотом сегмента шкатулка издавала тихий, мелодичный звон. С каждым щелчком ее разум прояснялся, словно она решала не механическую загадку, а уравнение собственного ужаса. И вот, последняя комбинация. Комната не изменилась. Но изменилась реальность.

Стены больничной палаты стали полупрозрачными. Воздух похолодел, приобретая запах озона и старой бойни. Из ниоткуда донесся звон колокола — глубокий, протяжный, отмеряющий не время, а вечность. А затем пришли они.

Они не были демонами из детских страшилок. Они были теологами, хирургами, исследователями запредельных граней опыта. Их лидер, чье лицо было безупречной сеткой разрезов, в которые были вбиты булавки, шагнул вперед. Его взгляд был лишен злобы или ярости. В нем было лишь холодное, бескрайнее любопытство.

«Мы пришли, — его голос был спокоен, глубок и резонировал, казалось, в самих костях. — Ты звала. Конфигурация открыта».

Кёрсти, парализованная ужасом, пыталась объяснить. Про Фрэнка, про Джулию. Но сенобиты не были ни судьями, ни палачами. Они были жрецами порядка, который она нарушила.

«Не руки зовут нас, — произнес Пинхед, — но желание. Твое желание понять. Твое желание положить конец хаосу. Мы можем это сделать. Хаос — наш враг. Но у всего есть цена».

Они предложили ей выбор. Вернуть им беглеца, Фрэнка, душу, сбежавшую из их юрисдикции, и они уйдут. В тот момент Кёрсти из жертвы превратилась в игрока. Это была не сделка с дьяволом. Это была отчаянная попытка выжить в игре, правил которой она не знала. Она согласилась.

То, что произошло дальше, стало для нее последним уроком. Она заманила Фрэнка, который к тому времени уже содрал кожу с ее отца, Ларри, и носил ее, как маскарадный костюм. Она привела его в ловушку. И она смотрела, как сенобиты пришли за своим. Крюки на цепях, выстрелившие из теней, были не просто орудиями пытки. Они были инструментами абсолютного порядка. Они разбирали Фрэнка на части с методичностью часовщика, возвращая каждую частичку его украденной плоти и души на свое место в великой схеме Лабиринта. Его крики были музыкой для этого измерения.

Когда все было кончено, и дом на Лодовико-стрит рушился, пожираемый огнем и разрывами в реальности, Кёрсти сбежала. В ее руках все еще была шкатулка. Она выжила. Но та девушка, что любила книги и тишину, умерла в той комнате. На ее месте осталась та, что заглянула в Ад, заключила сделку с его жрецами и теперь знала, что мир — это не то, чем кажется. Это тонкая, хрупкая оболочка, под которой скрывается бесконечная, упорядоченная геометрия страха.

Глава 3

Мир после встречи с сенобитами потерял цвет. Все стало оттенками серого, размытым и нереальным. Кёрсти оказалась там, откуда начинала — в психиатрической клинике. Но теперь это была не просто больница. Это был карантин. Ее держали здесь, потому что ее история была бредом сумасшедшей. Но сама Кёрсти знала, что настоящая тюрьма — это не мягкие стены палаты, а знание, которое горело в ее черепе. Она была единственной, кто помнил, что монстры реальны.

Ее лечащим врачом стал доктор Ченард. Человек с мягким голосом, сочувствующим взглядом и душой, черной, как внутренняя сторона гробовой крышки. Он не считал ее сумасшедшей. Он ей верил. И это было страшнее всего. Ченард был не просто врачом; он всю жизнь искал дорогу в тот мир, из которого Кёрсти так отчаянно пыталась сбежать. Кёрсти была для него не пациенткой. Она была картой.

Кошмар начался снова. С окровавленного матраса, на котором умерла Джулия, воскрешенная Ченардом. С новой игры со шкатулкой. Но на этот раз Кёрсти не бежала. Движимая иррациональной, всепоглощающей потребностью понять, что стало с ее отцом, она последовала за Ченардом и воскресшей, безкожей Джулией в разверзшийся портал. Она по своей воле шагнула в Лабиринт.

Ад ее предков был иным. Это не было место огня. Это было бесконечное, холодное измерение, похожее на вскрытый череп безумного бога-математика. Бесконечные коридоры, симметричные и идеальные, уходили в вечность. Время здесь не текло, а стояло, как застывшая смола. В стенах этого Лабиринта, словно насекомые в янтаре, были замурованы души. И среди них она нашла своего отца. Он был там, в ловушке, обреченный вечно переживать момент своей смерти, шепча одну и ту же фразу: "Я в аду. Помоги мне".

Это знание сломало в ней последнюю надежду на спасение. Но оно же дало ей и новую силу. Силу ненависти. Она видела, как доктор Ченард, ведомый Левиафаном, сам превратился в сенобита. Видела, как ее мачеха Джулия была предана и уничтожена. И она поняла главный закон этого места: Лабиринт наказывает за хаос. Любое несанкционированное желание, любая страсть, нарушающая его стерильный порядок, карается.

И она использовала это. Она больше не была жертвой. Она стала паломником, идущим по шрамам этой реальности. Она научилась думать, как они. В финальной схватке она не сражалась с ними. Она напомнила им об их собственном прошлом. Она показала Пинхеду старую фотографию — фотографию капитана британской армии Эллиота Спенсера, человека, которым он был до того, как открыл шкатулку. Она внесла хаос воспоминаний в его идеальный порядок. И этого оказалось достаточно. Сенобиты, ее бывшие преследователи, обратились друг против друга, раздираемые собственным, забытым человеческим прошлым.

Кёрсти сбежала из Ада во второй раз. Но когда она вышла обратно в наш мир, она была уже совершенно другим существом. Девушка из пригорода окончательно умерла в холодных коридорах Лабиринта. На ее месте стояла женщина, чьи глаза видели изнанку реальности. Она несла в себе не просто травму, а карту, знание. Она больше не боялась шкатулки. Она ее понимала. И она знала, что однажды ей придется использовать ее снова. Не для того, чтобы бежать, а для того, чтобы охотиться. Паломничество по шрамам только начиналось.

Разумеется. Конец — это лишь вопрос перспективы. Для Кёрсти он так и не наступил. Он просто сменил форму. Вот что было дальше.

Часть вторая

Глава 4

Годы — это хороший растворитель. Они растворяют воспоминания, притупляют боль, стирают лица. Но знание, которое Кёрсти принесла из Лабиринта, было нерастворимым. Оно было как ржавчина, въевшаяся в саму душу, меняя ее структуру, делая ее хрупкой и холодной на ощупь. Она пыталась жить. Пыталась вернуться в серый, предсказуемый мир, но он больше не принимал ее. Она была фальшивой нотой в его пресной мелодии.

Она жила как призрак, скользя по обочине жизни. Меняла города, имена, работы. Продавец в круглосуточном магазине, посудомойка в забегаловке, ночной библиотекарь. Любая работа, где можно было оставаться невидимой. Отношения были невозможны. Как можно было разделить с кем-то постель, зная, что за тонкой гранью реальности есть хирурги, способные превратить плоть в плачущую скульптуру? Как можно было смотреть кому-то в глаза, не видя за ними сложную систему нервных окончаний, ждущих своей симфонии боли?

Мир стал для нее двуслойным. Она видела то, что видели все: улицы, машины, спешащих людей. Но под этим слоем она видела и другой — изнанку. Иногда, вглядываясь в идеально ровную кирпичную кладку, она замечала, как один кирпич на долю секунды смещается, открывая за собой абсолютную, геометрию коридора из серого камня. Иногда в гуле толпы она слышала далекий, чистый звон колокола. Она не сходила с ума. Она просто была подключена к другой сети, и иногда сигнал пробивался сквозь помехи.

Но бежать от Ада — это как бежать от собственной тени. Он не преследовал ее. Он ждал. И он использовал то, на что никогда не была способна его упорядоченная природа — хаос человеческой веры.

Легенда о ней просочилась в мир. История о девушке, что дважды входила в Ад и возвращалась. Для большинства это был городской фольклор. Но для некоторых — нет. Это были пресыщенные интеллектуалы, разочарованные художники, философы боли — люди, которые, подобно Дюку де Лилю и доктору Ченарду, жаждали заглянуть за грань. Они не поклонялись сенобитам. Они жаждали их опыта. А Кёрсти Коттон была их святой, их ключом, их живой реликвией.

Они нашли ее в Чикаго. Она работала в архиве, перебирая пыльные папки, и думала, что наконец-то нашла идеальное убежище среди мертвых историй. Однажды вечером, когда она возвращалась домой, ее окружили. Они не были похожи на бандитов. Хорошо одетые, с умными, горящими глазами. Их лидер, бледный мужчина в дорогих очках, протянул ей шкатулку. Не ее шкатулку. Другую. Точную копию.

"Мы знаем, кто ты, — сказал он, его голос дрожал от благоговения. — Мы искали тебя годами. Мы не причиним тебе вреда. Мы — твои последователи. Мы хотим лишь одного. Покажи нам путь. Открой для нас дверь".

В их глазах она видела тот же голод, что и в глазах Фрэнка. Ту же одержимость, что и у Ченарда. И она поняла свою страшную судьбу. Она была не просто выжившей. Она была маяком. И ее свет, видимый из самых темных глубин, привлекал не только чудовищ, но и тех, кто мечтал стать чудовищем. Она была Прометеем, но вместо огня она принесла человечеству знание о геометрии страха. И теперь они требовали, чтобы она снова зажгла для них этот огонь.

Глава 5

Отказ не был вариантом. Бегство тоже. Кёрсти смотрела на голодные, полные ожидания лица, на холодный блеск шкатулки в руке их лидера, и приняла единственное возможное решение. Она перестала быть жертвой. Перестала быть беглянкой. Она стала охотником.

"Хорошо, — сказала она, и ее голос был спокоен и холоден, как сталь. — Я открою ее. Но не здесь. Для этого нужно особое место. Место, где ткань реальности истончилась. Я знаю такое".

Она повела их обратно. Назад, через всю страну, в паломничество к началу своего кошмара. К обугленным руинам дома номер 55 по Лодовико-стрит.

Пока они ехали, она играла свою роль. Роль жрицы, готовящейся к великому ритуалу. Она говорила с ними на языке, который выучила в Лабиринте. О чистоте боли, об эстетике страдания, о порядке, скрытом в хаосе. Они слушали ее, затаив дыхание, не понимая, что она не обращает их в свою веру. Она их программировала.

Параллельно она начала свою собственную, тайную охоту. Она искала Лемаршана. Она вгрызалась в его историю, в его генеалогию, в его работы. Она стала одержима им, понимая, что он — единственный, кто знал не только вопрос, но и ответ.

И она нашла. Не чертежи "Элизиума". Нечто иное. В малоизвестном дневнике одного из подмастерьев Лемаршана, оцифрованном каким-то европейским университетом, она наткнулась на упоминание. Лемаршан, уже после создания шкатулки, впав в отчаяние, работал не только над "анти-шкатулкой", но и над "нулевой конфигурацией". Это была не комбинация, открывающая дверь, и не комбинация, закрывающая ее. Это была теоретическая последовательность, которая, по мысли Лемаршана, должна была схлопнуть внутреннюю многомерную геометрию шкатулки, превратив ее из ключа в бесполезный кусок дерева. Лемаршан так и не смог ее вычислить. Но он оставил принципы, математическую основу.

Кёрсти, чье сознание было навсегда изменено Лабиринтом, смотрела на эти формулы и понимала их. Это была ее родная речь. Она вычисляла формулу.

Они прибыли к руинам. Фундамент, заросший сорняками, почерневшие от огня камни. Но место все еще фонило. Воздух здесь был тяжелым, и если прислушаться, можно было различить фантомное эхо криков. Ее последователи были в экстазе.

"Время пришло", — сказал их лидер, протягивая ей шкатулку.

"Да, — ответила Кёрсти, забирая куб. — Время пришло. Но есть одно условие. Чтобы врата открылись правильно, нужна симметрия. Вы должны встать в круг. И вы должны желать этого. Все вместе. Сконцентрируйтесь на своем желании. Зовите их".

Они подчинились беспрекословно, образовав круг вокруг нее, закрыв глаза и погрузившись в медитацию желания. Их коллективная воля, их жажда запредельного, стала мощным, сфокусированным сигналом. Маяком, который невозможно было не заметить.

Кёрсти начала решать головоломку. Но она вводила не ту конфигурацию, что открывает врата. Она начала медленно, щелчок за щелчком, вводить свою "нулевую последовательность". Она чувствовала, как шкатулка сопротивляется. Как холодный металл обжигает пальцы. Она играла против самого мироздания.

Маяк сработал. Реальность вокруг них начала истончаться. Но пришли не те, кого они звали.

Глава 6

Первым появился Пинхед. Но он был другим. После своего поражения и "пересборки" он стал еще более совершенным. Из его облика исчезли последние намеки на человечность. Он стал абсолютным воплощением порядка, холодным, как межзвездная пустота. Он появился один. Ему не нужна была свита.

Он проигнорировал культистов, застывших в благоговейном ужасе. Его взгляд был прикован к Кёрсти.

"Снова ты, — его голос был лишен интонаций, он был звуковой волной чистой информации. — Ты стала назойливой аномалией. Но ты привела их. Жатва будет обильной. А затем мы закончим наш диалог. Навсегда".

"Диалог окончен, Эллиот", — тихо ответила Кёрсти, и ее пальцы сделали последний, завершающий поворот.

Не было ни взрыва, ни вспышки света. Произошло нечто гораздо более страшное. Шкатулка в ее руках умерла. Мелодичный звон, сопровождавший ее всю жизнь, оборвался на полуноте. Золотые узоры на мгновение вспыхнули и потухли, став тусклыми, как дешевая бижутерия. Внутренний механизм, сложная многомерная вселенная, схлопнулся в ничто. Шкатулка Лемаршана перестала быть артефактом. Она стала просто вещью.

Связь оборвалась.

Пинхед застыл. Эффект был мгновенным и абсолютным. Он все еще был здесь, в разрушенном доме, но он больше не был связан со своим измерением. Он был отрезан. Он был хищником без зубов.

"Что... ты... сделала?" — в его голосе впервые за вечность прозвучало нечто похожее на человеческое чувство. Недоумение.

"Я нажала "выкл."", — ответила Кёрсти и бросила мертвый куб на землю.

Вокруг них мир приходил в себя. Фантомный холод отступал. Воздух снова наполнился обычными запахами гнили и сырой земли. Пинхед стоял на руинах дома в американском пригороде, и его впервые можно было по-настоящему увидеть. Не как явление, а как существо. Одинокое. Беспомощное.

Он посмотрел на Кёрсти. И в его взгляде больше не было ни угрозы, ни любопытства. Лишь бесконечная, космическая пустота. Осознание того, что он заперт в мире хаоса, который так презирал, навсегда отрезанный от своего стерильного, упорядоченного ада. Он не исчез. Он начал медленно распадаться, как статуя из пепла под дождем. Его порядок не выдерживал контакта с неупорядоченной реальностью без подпитки из Лабиринта. Его последнее, что увидела Кёрсти — это его глаза, в которых на долю секунды отразился не Пинхед, а капитан Эллиот Спенсер, заблудшая душа, осознавшая, что она потеряна окончательно.

Культисты, лишившись своей мечты и своего бога, обезумели. Некоторые бросились бежать, другие упали на колени, рыдая. Их вера рассыпалась в прах вместе с их кумиром.

Кёрсти повернулась и пошла прочь. Она не чувствовала ни триумфа, ни облегчения. Она чувствовала тишину. Впервые за свою взрослую жизнь в ее голове было тихо. Не было эха колоколов, не было фантомных видений коридоров. Ржавчина, разъедавшая ее душу, перестала распространяться.

Она вышла на дорогу. Впереди простирался обычный, серый, предсказуемый мир. И он был самым прекрасным, что она когда-либо видела. Она не знала, куда пойдет и что будет делать. Но впервые у нее был выбор. Кошмар не закончился победой. Он закончился тишиной. И для Кёрсти Коттон, женщины, что дважды была в Аду, тишина была синонимом рая.

Часть третья

Глава 7

Годы текли, как медленный, густой яд. Кёрсти научилась носить нормальную жизнь, как хорошо сшитый, но неудобный костюм. У нее был дом. Работа. Даже несколько друзей, которые ничего не знали о шрамах, покрывавших не ее кожу, но ее душу. Она достигла того, чего хотела — тишины. И эта тишина сводила ее с ума.

Это была не тишина покоя. Это была тишина вакуума. Пустота, оставшаяся после ампутации. Раньше ее мир был наполнен фоновым шумом Ада: фантомным звоном цепей, эхом колокола, подсознательным ощущением геометрии, скрытой за обоями. Теперь ничего этого не было. И в этой абсолютной тишине она начала слышать другие звуки. Более тонкие. Более древние.

Она начала видеть паттерны. Не симметрию Лабиринта, а нечто иное. Трещины на асфальте, складывающиеся в спирали, не подчиняющиеся геометрии Фибоначчи. Расположение звезд в ночном небе, которое на долю секунды казалось неправильным. Шепот, похожий на морзянку, в белом шуме выключенного телевизора. Она поняла страшную вещь: убив своего дракона, она не очистила лес. Она лишь сделала его достаточно тихим, чтобы услышать, как шуршат в подлеске другие, куда более странные твари.

Мертвая шкатулка лежала в банковской ячейке, завернутая в черный бархат. Бесполезный кусок дерева и металла. Но она была ее якорем. Ее напоминанием. Иногда она приходила туда, просто чтобы посидеть рядом, в холодной, стерильной комнате, ощущая не силу, а отсутствие силы. Это успокаивало.

Но мир не забыл. Ее деяние — "убийство" Пинхеда — не осталось незамеченным. Не людьми. Другими силами. Однажды ее нашли. Это были не фанатики. Это были тихие, вежливые люди в строгих костюмах, с глазами старых, как мир, черепах. Они не угрожали. Они пришли с деловым предложением.

Они называли себя "Синдикатом". Организация, настолько богатая и могущественная, что могла бы считаться теневым правительством, если бы ее интересовала такая мелочь, как политика. Их интересовало другое. Реальность. Как ресурс.

"Мы знаем, что вы сделали, мисс Коттон, — сказал их представитель, седовласый мужчина с идеально поставленным голосом. — Вы отключили один из самых мощных и стабильных генераторов транс-мерной энергии. Вы создали вакуум. И, как известно, природа его не терпит".

Они показали ей снимки. Спутниковые фотографии аномальных энергетических всплесков. Отчеты о массовых исчезновениях в отдаленных уголках планеты. Видеозаписи... видеозаписи, от которых кровь стыла в жилах. Люди, искаженные не хирургическим порядком сенобитов, а чистым, бессмысленным хаосом. Тела, вывернутые наизнанку, но продолжающие жить. Тени, обретшие плотность и пожирающие свет. Мир начал протекать. Убийство Пинхеда не закрыло дверь. Оно сорвало ее с петель.

"Пока он был, существовал баланс, — объяснил мужчина. — Порядок Лабиринта, каким бы чудовищным он ни был, сдерживал... другие вещи. Теперь сдерживать некому. Вы не спасли мир, мисс Коттон. Вы его обрекли. Но мы можем это исправить. Нам нужен ключ. А точнее, замочная скважина. Нам нужны вы".

Глава 8

"Синдикат" не интересовали шкатулки. Шкатулки были для них, как кремневые ружья в эпоху ядерного оружия. У них было нечто лучше. У них были оригинальные, не известные миру работы Лемаршана. Не чертежи игрушек или даже оружия. Его теоретические труды. Его попытки описать математику самого пространства-времени. Они рассматривали реальность не как данность, а как операционную систему, которую можно взломать.

Их целью было не войти в Лабиринт. Их целью было переписать его. Взять под контроль его упорядоченную структуру и использовать ее как бесконечный источник энергии, как инструмент для изменения реальности по своему усмотрению. Но для этого им нужен был "администраторский доступ". Тот, кто был внутри. Тот, чья структура сознания была навсегда изменена контактом. Кёрсти.

Она отказалась. Категорически. Она видела этот голод раньше. Это было то же безумие, что и у Фрэнка, и у Ченарда, только возведенное в ранг корпоративной стратегии.

И тогда они показали ей свой главный аргумент. Они привели ее в стерильную лабораторию, похожую на медицинский изолятор. За толстым бронированным стеклом, на металлической кровати, лежало существо. Оно было человеком. Девочка лет десяти. Ее доставили из одного из "протекающих" районов. Она не была ранена. Она была... неправильно собрана. Ее левая рука росла из спины. Ее глаза смотрели в разные измерения одновременно. Она не плакала. Она издавала тихий, жужжащий звук, похожий на помехи. Она была живым парадоксом.

"Это как рак, — тихо сказал представитель "Синдиката", — который дает метастазы. Мы можем ее стабилизировать. Даже, возможно, исправить. Но для этого нам нужно понять первопричину. Нам нужно попасть к источнику. В Лабиринт. И закрыть пробоину, которую вы создали. Помогите нам, мисс Коттон. Или скоро весь мир будет выглядеть, как она".

Это был не шантаж. Это был ультиматум, поставленный самой реальностью. Кёрсти смотрела на девочку, на этот тихий, жужжащий ужас, и понимала, что ее тишина была иллюзией. Что ее война не закончилась. Она просто перешла в новую, еще более отвратительную фазу. Она должна была вернуться. Вернуться в Ад, чтобы спасти мир от чего-то худшего.

Глава 9

Возвращение было лишено мистики. Никаких шкатулок. Инженеры "Синдиката", используя теоретические работы Лемаршана и гигантское количество энергии, просто проделали дыру в реальности. Стабильный, гудящий портал, похожий на жидкое зеркало. Кёрсти, облаченная в специальный костюм, с датчиками, отслеживающими ее жизненные показатели и психо-эмоциональное состояние, шагнула внутрь. С ней пошла группа вооруженных до зубов оперативников "Синдиката" — людей, чьи лица были лишены эмоций.

Лабиринт изменился. Это больше не был монолитный, упорядоченный город. Это был сад расколотых зеркал. Целые сектора были разрушены. Коридоры вели в никуда, обрываясь в бурлящую пустоту. Геометрия все еще была идеальной, но теперь это была геометрия руин. Место, где произошла катастрофа.

Их целью был "нулевой сектор" — место, где Пинхед распался. Место, где Кёрсти разорвала связь. "Синдикат" считал, что именно здесь образовалась "черная дыра", в которую утекает реальность.

По мере их продвижения, Кёрсти чувствовала, что Лабиринт знает о ее присутствии. Он не атаковал. Он наблюдал. Она была аномалией, которую он не мог классифицировать. И чем глубже они заходили, тем сильнее она ощущала... зов. Не угрозу. А просьбу.

Они нашли "нулевой сектор". Это была огромная сферическая пустота в ткани Лабиринта, где не было ничего. Абсолютное ничто. Но в центре этого ничто висело нечто. Кристаллическая структура, похожая на застывшую снежинку размером с дом. Она слабо пульсировала, и с каждым импульсом реальность вокруг нее искажалась. Это и был "рак".

И тогда оперативники "Синдиката" наставили на нее оружие.

"Спасибо, мисс Коттон, — сказал по внутренней связи голос седовласого мужчины. — Дальше мы сами. Вы были идеальным био-ключом".

Их план был не в том, чтобы "закрыть" пробоину. Они хотели собрать ее. Забрать этот кристалл хаоса, этот концентрированный парадокс, и использовать его как источник энергии для своего "великого перезапуска" реальности.

Но они кое-чего не учли. Кёрсти была не просто ключом. Она была частью этого места. Она закрыла глаза и сделала то, чего не делала никогда. Она не стала сопротивляться. Она позвала. Не сенобитов. А сам Лабиринт. Она протянула свою волю, свое измененное сознание, и предложила ему сделку. Помощь — в обмен на порядок.

Часть четвёртая

Глава 10

Лабиринт ответил.

Он не послал воинов. Он изменил правила. Коридор, по которому пришли оперативники, схлопнулся. Их оружие, созданное по законам физики, перестало существовать, превратившись в лужицы ртути. Пространство вокруг них начало складываться само в себя, превращая их в идеальные, симметричные, кричащие оригами из плоти и костей. Это была не пытка. Это была коррекция ошибки. Восстановление порядка.

Кёрсти осталась одна перед кристаллом хаоса. Он притягивал ее. Она подошла и коснулась его.

В этот момент ее сознание взорвалось. Она увидела все. Рождение Левиафана. Создание Лемаршаном шкатулки. Каждую душу, вошедшую в Лабиринт. Своего отца. Фрэнка. Джулию. Свою собственную жизнь, как короткую, дрожащую линию на бесконечном графике. И она увидела Пинхеда. Не монстра. А Эллиота Спенсера, солдата, уставшего от хаоса человеческого мира и искавшего абсолютный порядок, пока не нашел его. Она поняла, что он не был злом. Он был сторожем. Балансом. Который она уничтожила.

Кристалл был не раком. Он был попыткой Лабиринта исцелить самого себя. Попыткой создать новый баланс, нового сторожа. Но ему не хватало сознания. Воли.

И Кёрсти сделала свой последний выбор. Не ради мира. Не ради мести. А ради порядка. Ради того, чтобы закончить уравнение.

Она не вошла в кристалл. Она поглотила его. Она впустила в себя весь этот концентрированный хаос и силой своей воли, выкованной в десятилетиях страха и выживания, придала ему форму.

Когда все закончилось, на месте кристалла стояла фигура. Она была похожа на Кёрсти, но это была не она. Ее кожа была белой, как полированный мрамор. Вместо волос ее голову венчала сложная, похожая на тиару структура из черного, как космос, металла, напоминающая одновременно и шипы, и корону. Ее старая, поношенная одежда исчезла, сменившись строгим, элегантным облачением из чего-то, похожего на темную, живую кожу. И в ее лице, абсолютно спокойном, не было ни боли, ни радости. Лишь безграничное, холодное, как звезды, понимание.

Она была ни тем, ни другим. Ни сенобитом, ни человеком. Она стала новым равновесием. Новым Пинхедом. Но если он был Жрецом Боли, то она стала Королевой Пустоты. Хранительницей Тишины.

Она подняла руку, и рана в реальности, открытая "Синдикатом", затянулась без следа. Она посмотрела в ту сторону, где когда-то был мир людей. Она все помнила. Но эти воспоминания больше не причиняли боли. Они были просто данными.

Она не была ни в Раю, ни в Аду. Она была на своем посту. Вечная стража на границе миров, обеспечивающая, чтобы крики одного измерения не нарушали тишину другого. Ее война закончилась. Началась ее служба. И она будет длиться вечно.