Саван Северного моря

Глава 1

Туман в ту ночь лежал на Северном море не как атмосферное явление, а как проклятие. Он был густым, жирным, осязаемым, словно мир утонул в прокисшем молоке. Наш буксир, старый, прокопченный «Тюлень», шел малым ходом, прощупывая эту вату носом, похожим на тупой башмак. Мы искали «призы» — брошенные суда, обломки, все, что море выплюнуло и забыло переварить. Работа стервятников, но кто-то должен ее делать.

Я стоял на мостике рядом с капитаном ван дер Зее. Старик курил трубку, и дым смешивался с туманом, создавая причудливые, зловещие фигуры. Вокруг нас была тишина — та мертвая, вакуумная тишина, от которой звенит в ушах и хочется кричать, лишь бы услышать свой голос. Но кричать было нельзя. Море не любит шума.

— Здесь, — прохрипел ван дер Зее, не вынимая трубки изо рта. — Я чувствую его. Запах.

Я принюхался. Пахло солью, ржавчиной и... чем-то еще. Сладковатым, пряным запахом, напоминающим старые церковные книги и ладан. Странный аромат для открытого моря.

И тут он появился.

Сначала это было лишь уплотнение тьмы в сером мареве. Тень, которая росла, обретая очертания. Затем проступили детали. Высокий борт, черный и гладкий, как полированный обсидиан. Две трубы, давно остывшие. И мачты. Четыре мачты, уходящие в туман, опутанные паутиной такелажа, который свисал лохмотьями, напоминая саван.

Это был «Майнц».

Мы знали эту легенду. Немецкий парусник с паровой машиной, пропавший пять лет назад. Исчезнувший без следа, без сигнала SOS, в штиль. Говорили, что его видели то у берегов Исландии, то в Бискайском заливе. Говорили, что он проклят. Но моряки много говорят. Для нас это был кусок металла, стоящий денег.

Но выглядел он неправильно.

Он не качался на волнах. Он стоял монолитом, словно был не судном, а островом, выросшим из дна. Вода вокруг его ватерлинии была спокойной, маслянистой, неестественно гладкой. И он двигался. Медленно, против ветра, против течения, скользя сквозь туман с грацией призрака. Его движение не рождало волн. Он не раздвигал воду, он проходил сквозь нее, как нож сквозь свет.

— Приготовиться к абордажу, — сказал капитан, но в его голосе я услышал нотку, которой там никогда не было раньше. Страх.

Мы подошли ближе. Борт «Майнца» нависал над нами, как стена собора. Иллюминаторы были темными, пустыми глазницами черепа. Но из одного, на корме, пробивался слабый, дрожащий свет. Не электрический. Не керосиновый. Это был свет восковой свечи, теплый и живой посреди ледяного ада.

Я посмотрел на ван дер Зее. Он перекрестился. Старый кальвинист, который не верил ни в черта, ни в бога, перекрестился.

— Это не железо, — прошептал он. — Это камень.

Он ошибался. Это было железо, но железо, которое изменило свою суть. Оно казалось пористым, древним, впитавшим в себя время. Корпус корабля был покрыт не ржавчиной, а каким-то серым налетом, похожим на пепел или пыль веков. Казалось, если тронуть его пальцем, он рассыплется.

Мы бросили «кошку». Крюк зацепился за леер с глухим, костяным стуком. Звук этот прозвучал кощунственно громко. Я первым схватился за трос. Мои руки дрожали. Я не боялся штормов, не боялся пиратов, не боялся смерти. Но я боялся того, что ждало нас на той палубе. Того, что пахло ладаном и двигалось против ветра.

Я полез вверх. Холод от борта проникал сквозь перчатки, обжигая ладони. Мне казалось, что я лезу не на корабль, а в склеп.

Когда я перевалился через фальшборт и ступил на палубу «Майнца», туман вокруг нас сгустился, отрезав нас от «Тюленя», от моря, от всего мира. Мы оказались в пузыре. В капсуле безвременья. И первое, что я увидел, заставило мое сердце пропустить удар и замереть в груди холодным камнем.

На палубе стояли люди.

Глава 2

Они были повсюду. У штурвала, у кабестанов, на мостике, даже на вантах. Экипаж «Майнца» оставался на своих постах, словно ожидая команды, которая никогда не прозвучит. Но это были не те мертвецы, которых привыкли видеть моряки. Море, жестокий и неряшливый гробовщик, обычно уродует свои жертвы: раздувает тела, объедает лица, превращает плоть в мыло. Здесь же царила пугающая, неестественная сохранность.

Я подошел к ближайшему матросу. Он стоял, опершись на фальшборт, и смотрел в туман. Его лицо было серым, цвета старого пергамента или застывшего воска. Глаза были открыты, но белки помутнели, став похожими на молочное стекло. На нем была форменная куртка, пуговицы которой потускнели, но ткань не истлела, а стала жесткой, ломкой, как сухой лист.

Я протянул руку, чтобы коснуться его плеча, но в последний момент отдернул пальцы. От фигуры исходил такой холод, что воздух вокруг нее казался кристаллизованным. Это был не холод смерти, а холод абсолютного нуля, холод межзвездного вакуума.

— Они не мертвы, — раздался за моей спиной шепот боцмана Клауса, который поднялся следом за мной. — Они спят. Смотри.

Он указал на группу офицеров на мостике. Они стояли в непринужденных позах. Один держал бинокль, другой что-то записывал в блокнот. Их лица не выражали ни страха, ни боли. Напротив, на них застыла маска какого-то экстатического, блаженного покоя. Словно в момент, когда время для них остановилось, они увидели нечто прекрасное, нечто божественное, что выжгло из их душ все земные заботы.

Тишина на палубе была плотной, вязкой. Звук наших шагов глох мгновенно, не рождая эха. Мы шли сквозь строй статуй, стараясь не задеть их, словно боялись разбудить. Паруса над нами висели неподвижно, но они не были сделаны из парусины. Ткань превратилась в тончайшую серую паутину, сквозь которую просвечивало мутное небо. Такелаж, канаты, блоки — все было покрыто тонким слоем той же серой пыли, похожей на пепел.

Мы спустились в штурманскую рубку. Здесь, в замкнутом пространстве, запах ладана и старой бумаги был невыносимым. На столе лежал бортовой журнал, раскрытый на середине. Я наклонился над ним. Чернила не выцвели. Почерк был четким, готическим, с острыми углами.

Первые записи были обычными: курс, ветер, расход угля. Но по мере того как я листал страницы назад, текст менялся. Морские термины исчезали, уступая место странным, безумным фразам.

«Сегодня мы вошли в Серую Зону. Звезды изменились. Полярная звезда горит зеленым. Мы слышим пение снизу...»

«Время больше не течет. Оно стоит. Мы вышли из реки и вошли в Озеро. Дочь капитана открыла Книгу...»

«Псалтырь. Он говорит с нами. Мы понимаем. Мы видим геометрию Бога. Мы не хотим возвращаться...»

Последняя запись была сделана рукой, которая явно дрожала от восторга:

«Свет. Свет. Свет. Мы стали текстом».

Я захлопнул журнал. Меня мутило. Реальность вокруг начала плыть. Углы рубки казались неправильными, стены изгибались. Я посмотрел на компас. Стрелка вращалась с бешеной скоростью, не останавливаясь ни на секунду.

Мы вышли обратно на палубу. Туман стал еще гуще. Теперь он светился изнутри слабым, фосфоресцирующим светом.

— Куда мы попали? — спросил Клаус. Его лицо было бледным, губы тряслись. — Это не Северное море.

— Не знаю, — ответил я. — Но мы должны найти источник света. Тот, что мы видели с буксира.

Мы двинулись к корме, к главному салону. По пути мы прошли мимо открытого люка машинного отделения. Оттуда не пахло маслом и углем. Оттуда тянуло озоном и сыростью глубокой пещеры. Мне показалось, что я услышал звук внизу — не стук металла, а шуршание, словно тысячи сухих крыльев трутся друг о друга.

Дверь в салон была закрыта. Она была сделана из тяжелого дуба, украшенного резьбой. На панелях были изображены сцены из библейских сюжетов, но искаженные, гротескные. Святые имели лица чудовищ, ангелы сжимали в руках не трубы, а мечи.

Я взялся за ручку. Она была теплой. Живой. Словно я сжал чью-то руку.

— Открывай, — сказал Клаус, взводя курок револьвера.

Я нажал. Дверь подалась без скрипа, мягко, гостеприимно.

Внутри горел свет. Сотни свечей стояли везде — на столах, на полу, на полках. Воск стекал ручьями, застывая причудливыми наплывами. В центре салона, спиной к нам, сидела фигура. Маленькая, хрупкая фигура в белом платье.

Девочка.

Она сидела перед пюпитром, на котором лежала огромная, тяжелая книга в кожаном переплете с медными застежками. Девочка читала. Ее губы шевелились, но звука не было. Однако я слышал ее голос. Он звучал прямо у меня в голове — монотонный, ритмичный речитатив на латыни, смешанной с языком, которого я не знал.

Это была Литургия. Служба, которая длилась вечно.

Она медленно повернула голову. Ее лицо было юным, невинным, но глаза... Глаза были старыми. Древними. В них отражалась бездна, в которой тонули галактики.

— Вы пришли читать? — спросила она не голосом, а мыслью. — Или вы пришли стать страницей?

Мы стояли на пороге, парализованные этим взглядом. Мы вошли в музей, где экспонатами были не вещи, а само время, остановленное, распятое и выставленное напоказ безумным коллекционером. И мы поняли, что выход отсюда может быть только один — стать частью экспозиции.

Глава 3

Салон «Майнца» был не просто комнатой; это был храм, вывернутый наизнанку. Стены, обшитые панелями из красного дерева, казались полупрозрачными, словно сквозь них просачивалась некая иная, более плотная реальность. Свечи, горевшие повсюду, не отбрасывали теней. Их пламя было неподвижным, вертикальным, синим у фитиля и белым на кончике. Оно не колыхалось даже от нашего дыхания, словно воздух здесь застыл в янтаре вечности.

В центре этого застывшего святилища сидела Она. Дочь капитана фон Эрка, о безумии которой ходили легенды в портах Гамбурга. Но сейчас передо мной была не сумасшедшая. Передо мной сидела жрица. Ее белое платье было безупречно чистым, волосы расчесаны, руки, лежащие на страницах книги, были спокойны и тверды.

Книга. Майнцский псалтырь. Инкунабула 1457 года, напечатанная Фустом и Шёффером. Я слышал о ней. Говорили, что в эту книгу при печати попала ошибка, неверная буква, опечатка самого Дьявола, которая исказила священный текст, превратив его в ключ от врат, которые должны быть заперты.

Я сделал шаг вперед, преодолевая сопротивление воздуха, который стал густым, как сироп. Книга была огромной. Ее страницы, сделанные из веллума, светились слабым, пульсирующим светом. Буквы — готический шрифт, черный и красный — не стояли на месте. Они шевелились. Они переползали со строчки на строчку, складываясь в новые узоры, образуя слова, от которых болели глаза.

Девочка не переставала читать. Ее беззвучный голос заполнял мою черепную коробку, вытесняя мои собственные мысли.

«...Et inania inania verba... Abyssum invocat...»

«...И пустые, пустые слова... Бездна взывает...»

Это был ритм. Ритм, который совпадал с биением моего сердца, перестраивая его, заставляя биться медленнее, реже. Я чувствовал, как моя кровь густеет, как холод начинает ползти от кончиков пальцев к центру груди. Я застывал. Я становился статуей, как те матросы на палубе.

Клаус, стоявший рядом, вдруг упал на колени. Он выронил револьвер. Его лицо исказилось в гримасе ужаса и восторга.

— Я вижу, — прохрипел он. — Я вижу их. Они там, за стеклом.

Я посмотрел на иллюминаторы салона. За толстым стеклом не было тумана. И не было моря. Там была тьма, усеянная звездами, но это были не наши звезды. Они были цветными — фиолетовыми, зелеными, оранжевыми. И они двигались. Они складывались в геометрию, от которой кружилась голова. А между звездами плыли тени. Огромные, бесформенные тени с щупальцами и множеством глаз.

— Не смотри! — крикнул я, но мой голос прозвучал как писк мыши.

Девочка перевернула страницу. Звук был подобен удару грома. Реальность вокруг нас дрогнула. Стены салона пошли рябью. Пол под ногами стал мягким, как плоть.

— Папа хотел знать, — сказала она в моей голове. — Папа хотел найти путь. Книга показала. Мы не умерли. Мы ушли. Мы дрейфуем между страницами. Мы читаем мир, а мир читает нас.

Я понял. Этот корабль, этот экипаж — они выпали из времени. Они попали в ловушку текста. Псалтырь, прочитанный в определенном месте, в определенное время, разорвал ткань реальности. Они стали частью заклинания. Вечного, бесконечного заклинания, которое удерживает этот корабль на плаву в океане небытия.

— Зачем ты читаешь? — спросил я, собрав всю волю в кулак. — Остановись!

Она посмотрела на меня с жалостью.

— Если я остановлюсь, они войдут.

Она кивнула в сторону иллюминаторов, где тени прижались к стеклу, скребясь в него невидимыми когтями.

— Слова — это стены. Пока я читаю, стены стоят. Если я замолчу, Бездна хлынет внутрь. Вы тоже станете словами. Вы уже становитесь.

Я посмотрел на свою руку. Кожа на ней стала серой, сухой. Вены потемнели, став похожими на чернильные строчки. Я превращался в пергамент.

Ужас, холодный и липкий, захлестнул меня. Я не хотел быть текстом. Я хотел быть живым, теплым, смертным человеком.

— Клаус! — закричал я, толкая боцмана. — Вставай! Нам нужно уходить!

Но Клаус не реагировал. Он сидел, уставившись в книгу, и его губы шевелились в такт чтению девочки. Он уже был пойман. Он уже читал вместе с ней.

Я рванулся к столу. Я хотел закрыть книгу, сбросить ее, порвать. Но невидимая стена отшвырнула меня назад. Я упал на ковер, больно ударившись спиной.

Девочка улыбнулась.

— Нельзя закрыть то, что не имеет конца. Псалтырь пишет сам себя.

Свечи вспыхнули ярче. Тени за окнами стали ближе. Стекло иллюминаторов начало прогибаться внутрь. Я слышал их шепот. Шепот миллионов голосов, зовущих, обещающих, угрожающих.

Корабль дрожал. Он вибрировал, как струна. Он плыл сквозь миры, и мы были пассажирами на этом рейсе в никуда.

Я понял, что спасти Клауса я не смогу. Я должен спасти себя. Я пополз к двери. Каждый дюйм давался с трудом, словно я полз против ураганного ветра. Девочка не останавливала меня. Ей было все равно. Она знала, что уйти отсюда почти невозможно.

Когда я добрался до порога, я оглянулся. Клаус встал. Он подошел к пюпитру и встал рядом с девочкой. Он положил руку на страницу. Его кожа стала такой же белой, как у нее. Он стал частью хора.

Я вывалился в коридор и захлопнул за собой дверь. Звук голоса в голове стих, сменившись гулом крови в ушах. Я был на «Майнце», но я все еще чувствовал, как буквы ползают под моей кожей, пытаясь переписать мою ДНК, превратить меня в еще одну строку в бесконечной книге проклятых. Мне нужно было бежать. Бежать, пока я еще помнил, как меня зовут.

Глава 4

Вывалившись из салона, я оказался не в знакомом коридоре, ведущем к трапу, а в лабиринте, рожденном бредом архитектора. «Майнц», искаженный близостью Псалтыря, перестал подчиняться законам евклидовой геометрии. Коридор изгибался под невозможными углами, потолок становился полом, а стены пульсировали, словно живая плоть, покрытая маслянистой краской.

Я бежал. Но бег здесь был понятием относительным. Я делал шаг вперед, а пространство растягивалось, как резина, отбрасывая меня назад. Я слышал звук своих шагов, но он доносился не снизу, а сверху, с потолка, словно мое отражение бежало там, насмехаясь надо мной.

Вдоль стен стояли каюты. Двери были открыты. Я заглядывал внутрь, и то, что я видел, заставляло меня кричать беззвучным криком. В одной каюте время шло вспять. Я видел человека, который вставал с койки, одевался, брился, а потом ложился обратно, и пена втягивалась в помазок. В другой каюте пространство свернулось в петлю: офицер входил в дверь и тут же выходил из зеркала напротив, бесконечно повторяя этот цикл.

Но страшнее всего были звуки. Корабль стонал. Это был не скрип дерева или металла. Это был стон органики. Словно «Майнц» был гигантским зверем, которого мучают кошмары. И сквозь этот стон пробивался тот самый ритмичный речитатив: «...Abyssum invocat...». Он шел отовсюду — из вентиляции, из щелей в полу, из моей собственной головы.

Я наткнулся на трап. Он вел вверх, к свету. Я бросился к нему, хватаясь за поручни, которые были липкими и теплыми. Но чем выше я поднимался, тем длиннее становилась лестница. Ступени множились. Я бежал, задыхаясь, а свет наверху не приближался ни на дюйм.

Внезапно трап перекрутился. Я оказался висящим вниз головой над бездной, которая открылась там, где должен быть трюм. Я посмотрел вниз. Трюма не было. Дна не было. Там, внизу, клубился фиолетовый туман, в котором плавали гигантские геометрические фигуры — кубы, сферы, тетраэдры, светящиеся изнутри. И среди них двигались существа. Не люди. Не рыбы. Нечто, состоящее из глаз и щупалец, нечто, что не должно существовать в нашем мире.

— Они ждут, — прошептал голос Клауса у меня за спиной.

Я резко обернулся. Боцман стоял на ступеньке выше меня. Но это был уже не Клаус. Его лицо стало плоским, как страница. Глаза исчезли, на их месте были чернильные пятна. Рот был зашит нитками, но голос звучал прямо в моем мозгу.

— Останься, — сказал он. — Здесь нет боли. Здесь нет смерти. Здесь только текст. Мы будем читать вечно.

Я ударил его ногой. Ботинок прошел сквозь его тело, как сквозь дым. Клаус рассыпался на мириады бумажных обрывков, которые закружились вокруг меня, шелестя: «Останься... останься...».

Я рванулся вверх из последних сил. Я закрыл глаза, чтобы не видеть геометрию безумия. Я представил себе буксир. «Тюлень». Запах солярки. Грязную палубу. Я зацепился сознанием за этот образ, как за якорь.

Реальность дрогнула и встала на место с тошнотворным щелчком. Я вывалился на верхнюю палубу «Майнца».

Здесь все было по-прежнему. Серый туман. Неподвижные фигуры матросов. Тишина. Но теперь я видел то, что скрывалось за этим спокойствием. Туман не был просто паром. Это была мембрана. Тонкая пленка, отделяющая нас от того, что я видел внизу.

Я подбежал к борту. Внизу, у ватерлинии, стоял наш буксир. Но он выглядел странно. Он был маленьким, игрушечным, далеким. Трос, соединяющий нас, натянулся как струна. Он вибрировал, издавая высокий, поющий звук.

Я перегнулся через фальшборт и закричал:

— Рубите! Рубите канат!

Мой голос прозвучал глухо, словно я кричал под водой. Но капитан ван дер Зее, стоявший на мостике «Тюленя», кажется, почувствовал что-то. Я видел, как он машет руками, отдавая команды.

Но «Майнц» не хотел отпускать добычу. Я почувствовал, как палуба под ногами начинает пульсировать. Корабль просыпался. Он понял, что я пытаюсь сбежать. Такелаж ожил. Канаты, свисающие с мачт, зашевелились, как змеи. Они тянулись ко мне.

— Нет! — закричал я, отбиваясь руками от пеньковой петли, которая пыталась захлестнуть мне шею.

Я должен был прыгнуть. В воду. В холодную, настоящую, мокрую воду. Это был единственный выход. Единственный способ смыть с себя чернила Псалтыря.

Я влез на планширь. Высота была пугающей. Но оставаться здесь было страшнее. Я оглянулся на салон. Окно светилось. В нем я увидел силуэт девочки. Она оторвалась от книги и смотрела на меня. Она улыбалась. И в этой улыбке было обещание. Обещание того, что я еще вернусь. Что я уже прочитан.

Я оттолкнулся и полетел вниз. Воздух свистел в ушах. Я ждал удара о воду. Но удара не было. Я падал долго. Слишком долго. Туман вокруг меня менял цвета. Серый, зеленый, черный. Я падал сквозь слои реальности.

И в этом падении я услышал последний аккорд той жуткой литургии. Грохот захлопнувшейся книги. И вслед за ним — звук лопнувшего стального троса, похожий на выстрел пушки, возвещающий о том, что связь между мирами разорвана.

Глава 5. Обрезанный трос

Падение закончилось не ударом, а погружением в ледяную, обжигающую субстанцию, которая мгновенно выбила из меня весь дух мистицизма, вернув грубую, физиологическую реальность. Это была вода. Настоящая, соленая, грязная вода Северного моря. Я вынырнул, жадно хватая ртом воздух, смешанный с запахом дизельного выхлопа.

Надо мной нависал борт «Тюленя». Матросы, чьи лица были белыми от напряжения, тянули меня наверх баграми. Я чувствовал, как грубая ткань моей куртки трещит под крюками, как сильные руки хватают меня за шиворот и втаскивают на палубу.

Я лежал на железном настиле, кашляя и дрожа. Зубы выбивали чечетку. Капитан ван дер Зее стоял надо мной, держа в руке топор. Лезвие было зазубрено. Он только что перерубил буксирный трос.

— Где Клаус? — спросил он. Его голос был хриплым, сорванным.

— Там, — я махнул рукой в сторону тумана. — Он остался. Он... читает.

Ван дер Зее посмотрел в ту сторону, куда уходил обрубленный конец троса. Стальной канат, толщиной с руку, был срезан чисто, но конец его дымился, словно его пережгли кислотой или адским огнем.

Мы все посмотрели на «Майнц».

Корабль-призрак менялся. Он больше не был четким, черным силуэтом. Он расплывался. Его контуры дрожали, как марево над раскаленным асфальтом. Туман вокруг него начал закручиваться в спираль, светясь изнутри тем самым болезненным, фиолетовым светом, который я видел в бездне под трапом.

— Уходим! — заорал капитан. — Полный назад!

Винты «Тюленя» взбили воду. Буксир задрожал, пятясь от проклятого места.

А «Майнц» начал исчезать. Это не было похоже на то, как судно уходит в туман. Это было похоже на то, как стирают рисунок ластиком. Сначала исчезли мачты. Потом надстройки. Потом корпус стал прозрачным. Сквозь него я видел звезды — те самые, чужие, неправильные звезды.

В последний момент, перед тем как исчезнуть окончательно, в кормовом окне салона я снова увидел девочку. Она стояла в полный рост. Она закрыла книгу. И в тот миг, когда тяжелая обложка хлопнула, по морю пронеслась ударная волна.

Это был звук не взрыва, а хлопка. Глухого, плотного хлопка, от которого заложило уши. Вода вскипела. «Тюлень» подбросило, как щепку. Нас швырнуло на палубу.

Когда мы поднялись, море было пустым.

Туман рассеялся мгновенно, словно его сдуло гигантским вентилятором. Над нами сияло чистое, звездное небо. Обычное небо с Полярной звездой на своем месте. Вода была спокойной. Никаких следов «Майнца». Никаких обломков. Никакого Клауса.

— Он ушел, — сказал ван дер Зее. — Он забрал их.

Мы вернулись в порт молча. Никто не проронил ни слова. Мы знали, что если расскажем правду, нас запрут в сумасшедший дом. В судовом журнале капитан записал: «Потеряли буксируемое судно в условиях внезапного шквала. Боцман Клаус смыт за борт». Это была ложь, но ложь безопасная, понятная людям.

С тех пор прошло много лет. Я больше не хожу в море. Я живу в маленькой комнате на окраине Роттердама. Я работаю в архиве, перебираю пыльные бумаги. Тихая, спокойная работа.

Но я боюсь книг.

Я боюсь открывать старые фолианты. Я боюсь, что между строк, напечатанных готическим шрифтом, я увижу знакомые слова. «Abyssum invocat». Я боюсь, что буквы начнут шевелиться.

И я боюсь тишины. Потому что в тишине я слышу голос. Голос девочки, читающей бесконечную псалтырь. И голос Клауса, вторящий ей. Они плывут там, в интерстиции, в щели между мирами, на корабле, который стал текстом. Они счастливы. Они нашли своего бога.

Но иногда, по ночам, когда ветер дует с севера и приносит запах соли и гнили, мне кажется, что я чувствую, как моя кожа становится сухой и ломкой, как пергамент. И я понимаю: я тоже заражен. Я прочитал часть книги. И однажды, когда я умру, я не попаду ни в рай, ни в ад. Я попаду на «Майнц». Я стану еще одной страницей в его библиотеке. И я буду читать вечно, пока Вселенная не захлопнет свою обложку.