Доктор Ченард и его наследие

Глава 1

В операционной доктор Филип Ченард был божеством. Под холодным, бестеневым светом ламп, в стерильном мире стали и белого кафеля, его руки творили чудеса, отрицающие саму хрупкость человеческой плоти. Он двигался с экономичной, выверенной грацией хищника, его скальпель был не инструментом, а продолжением его воли, безупречно точным и абсолютно безжалостным. Он мог войти в самый сокровенный и пугающий ландшафт — человеческий мозг — с уверенностью картографа, возвращающегося на давно изученную территорию. Он удалял опухоли, похожие на злокачественные, серые жемчужины, с ювелирной точностью клипировал аневризмы, пульсирующие, как маленькие красные сверхновые, готовые в любой момент взорваться и погасить свет сознания. Он сшивал ткани с педантичностью паука, плетущего свою идеальную, смертоносную сеть. В мире нейрохирургии его имя было синонимом невозможного. Он был лучшим. И именно это медленно, но верно убивало его.

Каждый спасенный пациент, каждый удаленный тромб, каждая триумфальная операция, о которой писали в медицинских журналах, лишь усиливали его внутреннюю зияющую пустоту. Он достиг потолка в познании материального. Он знал мозг как механизм, как сложнейший био-электрический компьютер. Он мог ткнуть зондом в определенный участок и вызвать у пациента давно забытое воспоминание о запахе сирени в саду его детства. Он мог предсказать, какой нейронный путь отвечает за речь, какой — за зрительное восприятие, какой — за иррациональный страх темноты. Но чем больше он знал о как, тем мучительнее, как хроническая мигрень, становился вопрос что. Что есть сознание? Та неуловимая, нематериальная, не поддающаяся препарированию искра, которая превращает полтора килограмма серого вещества в личность, в хранилище снов, симфоний, любви и невыразимого ужаса. Он вскрывал черепа, но так и не смог вскрыть тайну. Наука, которой он посвятил жизнь, оказалась лишь безупречно точным описанием клетки, но не могла объяснить природу птицы, что в ней томилась и пела свои странные, невидимые песни.

Это гниющее интеллектуальное любопытство стало его раком, метастазами, которые расползались по его душе, пока от нее не осталась лишь тонкая, хрупкая оболочка. Днем он был светилом медицины, директором собственного, названного его именем, института, благодетелем, чье имя шептали с благоговением и надеждой. Он носил дорогие костюмы, говорил тихим, успокаивающим голосом и излучал ауру абсолютной компетентности. Но ночью, когда институт затихал, погружаясь в свой медикаментозный сон, доктор Ченард спускался в свой настоящий храм, свою истинную операционную — подвальную библиотеку, вход в которую был скрыт за фальшивой стеной из дубовых панелей в его кабинете.

Воздух там был спертым, тяжелым, пах вековой пылью, тлеющей кожей и тихим, застарелым безумием. На полках, сделанных из черного, как полночь, дерева, стояли не медицинские журналы. Там стояли трактаты по каббалистической геометрии, описывающие архитектуру иных, нечеловеческих миров, и полные собрания сочинений маркиза де Сада и Жиля де Ре, которые он читал как полевые отчеты исследователей запредельных состояний. Он был не просто читателем. Он был ученым-естествоиспытателем, применявшим свою строгую научную методологию к самой темной, гноящейся изнанке человеческого духа.

Его институт, на создание которого он потратил состояние, был не лечебницей. Он был его полигоном, его фермой по выращиванию аномалий. Каждый пациент был для него не страдающим человеком, а уникальным образцом, носителем бесценной информации. Он разработал свою собственную теорию: безумие — это не болезнь, не поломка. Это восприимчивость. Разум шизофреника — это не сломанный радиоприемник, а приемник, случайно или намеренно настроенный на другую частоту, на трансляцию из ада. Он часами сидел с кататониками, которые застывали в неестественных позах, и с точностью архитектора зарисовывал узоры, которые они бессознательно чертили пальцами на стенах — узоры, пугающе напоминавшие схемы из его запретных книг. Он с холодной, отстраненной страстью записывал бессвязный бред параноиков, говоривших о «хирургах из-за стены», о «сладкой музыке разрываемых нервов», о «геометрии, которую можно почувствовать». Он не лечил их. Зачем чинить приемник, который ловит сигнал из другого мира? Он составлял карту их кошмаров, пытаясь найти в них систему, синтаксис, грамматику.

И вот, система нашла его сама. Она вошла в его кабинет в виде молодой, напуганной девушки по имени Кёрсти Коттон. Ее история была не бессвязным бредом. Это был связный, пугающе детальный полевой отчет. Она говорила о своем дяде, восставшем из мертвых, о своей мачехе, приносящей ему в жертву мужчин, о демонах, пришедших из старой шкатулки. И она принесла эту шкатулку. Для Ченарда это было подобно тому, как если бы астроном, всю жизнь вычислявший на кончике пера существование девятой планеты, наконец, увидел бы ее в окуляр телескопа. Это было подтверждение. Финальный, недостающий фрагмент мозаики. Лабиринт был реален. Сенобиты существовали.

Все его тайные знания, весь собранный по крупицам бред его пациентов, все его ночные бдения над запретными текстами — все это сложилось в единую, ужасающую и восхитительно прекрасную картину. Он смотрел на Кёрсти, на ее испуганные глаза, и видел в ней не пациента, а карту, на которой был отмечен путь к затерянному континенту. Он больше не хотел читать чужие отчеты. Он хотел сам возглавить экспедицию, водрузить свой флаг на вершине этого темного Эвереста. Кёрсти была компасом. Но ему нужен был ключ. И он нашел его в тихой, замкнутой, аутичной девочке по имени Тиффани, чей гений в решении головоломок был почти сверхъестественным, словно ее мозг был спроектирован не в этом мире. Она стала его идеальным, ничего не подозревающим инструментом. Его невинной, чистой рукой, которая, сама того не зная, вот-вот повернет ключ в замке, ведущем прямо в сердце Ада. И доктор Ченард, величайший хирург своего времени, с нетерпением ждал начала этой последней, самой важной операции...

Глава 2

Эксперимент начался с жуткого акта, который сам Ченард в своем безупречно каллиграфическом почерке обозначил в лабораторном журнале как «подготовку питательной среды». По его личному приказу, двое санитаров, чьи лица были масками брезгливого, покорного недоумения, доставили в заброшенную, обитую звукопоглощающими панелями палату в дальнем, неиспользуемом крыле института старый, засаленный матрас. Это была реликвия, алтарь, привезенный с Лодовико-стрит — тот самый, на котором, согласно подробному, почти клиническому отчету Кёрсти Коттон, умерла и была частично воскрешена ее мачеха. Для персонала это был очередной акт необъяснимого, антисанитарного безумия их гениального, но все более странного директора. Для Ченарда же это было священнодействие. Он лично, облачившись в стерильный хирургический халат и двойные латексные перчатки, осмотрел его с тем благоговением, с которым археолог осматривает только что вскрытую гробницу забытого фараона. Он видел не грязь и выцветшие, дурно пахнущие пятна. Он видел карту поля боя, на которой были отмечены точки прорыва в иную реальность. Темные, почти черные разводы запекшейся крови Джулии, а поверх них — более свежие, красноватые пятна ее мужа, Ларри, создавали сложный, многослойный узор, похожий на зловещую астролябию. Он провел пальцем в перчатке над самым темным участком, ощущая не грубую текстуру ткани, а слабое, едва уловимое статическое потрескивание. Место истончения. Точка соприкосновения, где вуаль между мирами была протерта до дыр. Воздух здесь был другим — с легким, почти неощутимым, но въедающимся в слизистую привкусом озона и далекой, приторно-сладковатой гнили. Это был запах, который он узнавал по описаниям из «Cultus Maleficarum» — запах места, где мир живых и мир иной геометрии соприкоснулись, оставив свой невидимый ожог...

Следующим шагом был катализатор. Ченард, с его хирургической точностью, не стал бы действовать сам — это было бы грубо, неэлегантно и оставило бы следы. У него были инструменты куда более тонкие. Его выбор пал на пациента по имени Эдвард, тихого, безобидного шизофреника, чей мир сузился до одной-единственной, всепоглощающей тактильной галлюцинации: он верил, что под его кожей, в венах и артериях, живут и размножаются мириады крошечных, невидимых, постоянно движущихся насекомых. Он проводил свои дни, расчесывая себя до глубоких, кровоточащих царапин, в отчаянной, тщетной попытке "выпустить их", дать им выход. В одну из ночей, когда лунный свет, пробиваясь сквозь решетку на окне, рисовал на полу тюремную робу, доктор Ченард лично пришел в его палату. Не как врач, а как первосвященник, готовящий жертву. Своим мягким, гипнотическим голосом, который мог успокоить самого буйного пациента и заставить его принять любую, самую горькую микстуру, он начал говорить с Эдвардом. Он не отрицал его бред. Он его подтвердил, легализовал, дал ему надежду. "Я знаю о насекомых, Эдвард, — шептал он, присев на край кровати и заглядывая в полные муки глаза пациента. — Они реальны. Я их видел. Но ты ищешь не там. Они не под твоей кожей. Они... в другом месте. В одном старом, усталом матрасе. Если ты ляжешь на него, они почувствуют родственную душу. Они узнают своего... хозяина. И они выползут, чтобы воссоединиться с тобой. Но чтобы они вышли, им нужен путь. Дверь. Немного твоей крови на матрасе откроет им дверь. Они пойдут на ее зов".

Он оставил Эдварда одного в палате с алтарем. На тумбочке, зловеще отражая тусклый свет ночника, лежала одноразовая бритва, "случайно" забытая ночным санитаром. Ченард удалился в соседнюю, специально оборудованную комнату, где на стене висел большой монитор, показывающий зернистую, лишенную эмоций черно-белую картинку со скрытой камеры. Он сел в глубокое кожаное кресло, положив на колени раскрытый лабораторный журнал. Это была не жестокость. Это была холодная, бесстрастная, научная необходимость. Жертва. Реактив, который нужно было добавить в колбу, чтобы началась долгожданная реакция. Он наблюдал, как Эдвард, дрожа всем телом, как в лихорадке, подходит к матрасу, как он сбивчиво бормочет что-то о "возвращении домой", как он с благоговением ложится на него, как его рука тянется к блестящему лезвию. Ченард не чувствовал ни жалости, ни отвращения. Лишь холодное, отстраненное предвкушение исследователя, наблюдающего за решающей фазой эксперимента, который изменит мир. Когда первая капля свежей, теплой крови Эдварда упала на старое, сухое, как прах, пятно крови Джулии, Ченард сделал короткую пометку в журнале: «2:37 AM. Катализатор введен. Начинается фаза транс-субстанциональной регенерации».

И она началась. Сначала ничего не происходило. Эдвард лежал, истекая кровью, его бормотание затихало, сменяясь тихими, жалобными стонами. А затем матрас под ним начал дышать. Ткань медленно, ритмично вздымалась и опадала, словно под ней проснулось нечто огромное, лениво потягивающееся после долгого сна. Потом послышался звук. Влажный, чавкающий, сосущий. Отвратительный звук, похожий на тот, что издает гигантская пиявка, присосавшаяся к жертве. Словно нечто с невероятной, нефизической силой втягивало в себя кровь, плоть и саму жизненную эссенцию несчастного Эдварда. Его тело на глазах у Ченарда, наблюдавшего на мониторе, усыхало, съеживалось, превращаясь в ссохшуюся, пергаментную мумию. А матрас, наоборот, набухал. Кровавые пятна расползались, сливаясь в одно огромное, пульсирующее багровое сердце.

А затем началось само строительство. Из центра этого кровавого, пульсирующего болота, с отвратительным звуком рвущейся, растягиваемой плоти, начали расти кости. Белые, блестящие, влажные, они вытягивались из ниоткуда, соединялись в суставах с глухими, мокрыми щелчками. Позвонок за позвонком, словно в чудовищной, ускоренной съемке палеонтологического фильма, выстраивался хребет. Затем, как ветви кошмарного дерева, выросли ребра, тазовые кости, череп. Это была отвратительная, извращенная пародия на эволюцию. Следом, словно красная, хищная лоза, начали нарастать мышцы. Пучки волокон, сочащиеся кровью, переплетались, натягивались на скелет, формируя узнаваемые контуры человеческого тела. Нервы, похожие на белесые, извивающиеся нити, прорастали сквозь мышечную массу, создавая сложную, вибрирующую, готовую к приему боли сеть. Ченард смотрел, затаив дыхание, его научный разум ликовал, торжествовал. Он видел не ужас, а чудо. Рождение новой, невозможной, не подчиняющейся земным законам биологии. Он делал быстрые, точные зарисовки в своем журнале, бормоча под нос термины из своих запретных книг, смешанные с медицинской латынью. "Невероятно... скорость регенерации... прямое поглощение и конвертация биомассы... клеточная память, активированная гемо-резонансом..."

Когда фигура была почти завершена — идеальная, анатомически точная, но лишенная кожи, словно оживший экспонат из анатомического театра — она села. Существо повернуло голову, и на том месте, где должны были быть глаза, были лишь пустые, кровоточащие глазницы. Оно открыло рот, и из него вырвался не крик, а шипение, полное боли, голода и смутных, обрывочных воспоминаний. Это была Джулия.

Ченард вошел в палату. Запах был невыносимым — густая, удушающая смесь запахов скотобойни, старой гнили и пронзительного, металлического озона. Он подошел к ней не со страхом, а с блокнотом в руке, как врач, совершающий обход. "Джулия, — произнес он своим спокойным, ровным, врачебным голосом. — Вы меня помните? Доктор Филип Ченард. Я помог вам вернуться. Теперь вы поможете мне. Расскажите. Что вы видели? Опишите топологию Лабиринта. Какова природа Левиафана? Он... бог? Или механизм?"

Существо, бывшее Джулией, смотрело на него, и в его пустых глазницах медленно зарождалась мысль, холодная и хищная. Она была его проводником. Его дверью. Но он, со своей теплой, живой плотью, был ее первым блюдом в этом новом, голодном мире.

Он использовал их всех с бесстрастием гроссмейстера, двигающего фигуры по доске. Кёрсти, с ее знанием и травмой, была его прикрытием, отвлекающим маневром, который должен был занять внимание старого порядка сенобитов. Джулия, с ее голодом и физической связью с Лабиринтом, была его тараном. А Тиффани... Тиффани была его самым изящным, самым совершенным инструментом. Он привел девочку в комнату, где прятал за ширмой голодную, ожидающую Джулию. Он не заставлял ее. Он просто оставил ее наедине с величайшей головоломкой, которую она когда-либо видела. Он видел, как ее тонкие, нервные пальцы с благоговением касаются холодного металла шкатулки. Он видел, как ее лицо, обычно замкнутое и безэмоциональное, озаряется светом чистого, абсолютного, почти божественного сосредоточения. Она не видела ни крови на полу, ни монстра за ширмой. Она видела лишь совершенную конфигурацию, симфонию из дерева и металла, ждущую своего дирижера.

Ченард наблюдал за ней, как энтомолог наблюдает за редчайшей, прекраснейшей бабочкой, медленно выбирающейся из своего кокона. Каждый щелчок механизма был для него музыкой, подтверждением его гения. Он знал, что этот ребенок, этот аутичный гений, делает то, чего не смогли бы сделать десятки оккультистов с их гримуарами и ритуалами — она не взламывает замок, она подбирает к нему единственно верный, идеальный, резонирующий с самой тканью мироздания ключ.

И когда она сделала последний, завершающий поворот, мир не взорвался. Он раскрылся. Как бутон ночного, хищного, инопланетного цветка. Воздух в комнате загустел, стал холодным, как в морге, и тяжелым, как вода на дне океана. Прямые углы стен начали изгибаться, подчиняясь новой, неевклидовой, вызывающей тошноту геометрии. В центре комнаты пространство замерцало, как раскаленный воздух над пустыней, а затем разошлось, как занавес, открывая вид на бесконечный, уходящий в серую, беззвездную вечность коридор.

Ченард не почувствовал страха. Он почувствовал триумф. Чистый, абсолютный, дистиллированный, сравнимый лишь с тем, когда он впервые успешно провел операцию на открытом мозге, зная, что одно неверное движение — и перед ним будет лишь кусок мяса. Он посмотрел на растерянное лицо Тиффани, на хищный, предвкушающий оскал Джулии, на испуганные глаза вошедшей в комнату Кёрсти. Они были лишь инструментами. Статистами. Пешками в его великой игре. Главная роль в этой пьесе принадлежала ему. Он поправил свой идеально завязанный шелковый галстук, сделал шаг вперед и ступил на холодные, отполированные до зеркального блеска плиты Лабиринта. Великий исследователь, наконец, прибыл в Новый Свет. И он был готов нанести его на карту. Даже если для этого придется рисовать ее собственной кровью.

Глава 3

Пребывание внутри Левиафана не было пыткой. Пытка — это неэффективный, эмоционально окрашенный, слишком человеческий процесс. То, что произошло с Ченардом, было актом холодной, безжалостной инженерии. Его сознание, извлеченное из бренного черепа, как программа с жесткого диска, было подвергнуто полной деконструкции. Это не было похоже на боль; это было похоже на то, как если бы симфонию разложили на отдельные ноты, а затем каждую ноту — на составляющие ее звуковые волны. Его воспоминания о детстве, его первый триумф в операционной, вкус дорогого вина, лицо его покойной жены — все это было отсканировано, каталогизировано и отправлено в архив как несущественные, устаревшие данные.

Машина, бог-механизм, искала не его грехи. Она искала его основную директиву. И она нашла ее, погребенную под слоями эго, амбиций и социальной мимикрии. Это была не жажда власти, не поиск удовольствий. Это была чистая, дистиллированная, холодная, как скальпель, жажда знания через разделение. Познавать, вскрывая. Понимать, разбирая на части. Нарушать целостность, чтобы постичь структуру. И Левиафан, как совершенный программист, не стал удалять этот основной код. Он сделал его единственным. Он стер все остальные программы, подчинив все существо Ченарда этой одной-единственной, абсолютной функции.

Когда процесс, длившийся вечность и одно мгновение, завершился, и обновленное существо было извергнуто обратно в серые коридоры Лабиринта, от доктора Филипа Ченарда осталась лишь оболочка фантомных воспоминаний, не более значащая, чем история версий удаленного файла. Он был перерожден. Он стал сенобитом. Но сенобитом нового, пугающего поколения. Пинхед и его орден были аристократами, философами, эстетами боли, для которых страдание было формой искусства. Ченард же стал чистой функцией, воплощенным инструментом. Его эго, его личность, его саморефлексия — все это было стерто как ненужный балласт. Осталась только программа: «АНАЛИЗИРОВАТЬ. РАЗДЕЛЯТЬ. УПОРЯДОЧИВАТЬ». А ее физическим воплощением стало чудовищное, извивающееся, полуживое щупальце, выросшее из его вскрытого черепа, увенчанное целым набором вращающихся, щелкающих хирургических инструментов — скальпелем, сверлом, зажимами, пилой. Он больше не был хирургом, использующим инструменты. Он стал самим инструментом.

Его вознесение стало катастрофой для старого, меланхоличного порядка Лабиринта. Он двинулся по коридорам, и его «битва» с собратьями-сенобитами была не битвой, а плановой системной чисткой. Они были устаревшим программным обеспечением, полным уязвимостей и неэффективного кода. Он был последним, беспощадным обновлением. Он не испытывал ни гнева, ни ненависти, ни триумфа. Он просто выполнял свою новую директиву.

Он подошел к одному сенобиту, чьи зубы непрерывно щелкали, создавая белый шум агонии. Он не атаковал. Его щупальце-скальпель метнулось вперед с нечеловеческой скоростью и точностью, но не для того, чтобы ранить. Оно нашло в основании ее черепа нервный узел, отвечающий за эту бесконечную судорогу, и одним точным движением перерезало его. Щелканье прекратилось. Лишенная своей главной характеристики, своего «я», сенобит с недоумением посмотрел на него, а затем ее тело начало рассыпаться в пыль, как поврежденный файл, стираемый с диска. `Ошибка: Функция не определена. Удаление.`

Следующим был тучный, слепой сенобит с вечно кровоточащим разрезом на животе. Ченард не стал его резать. Он проанализировал его как систему. Его слабостью была его природа — он был хранилищем, поглотителем. Щупальце Ченарда вонзилось в его разрез, но не для того, чтобы причинить боль. Оно начало вращаться, создавая внутри него чудовищный вихрь, заставляя его поглощать самого себя, свою собственную сущность. Он лопнул, как переполненный гноем нарыв, оставив после себя лишь жирное, дымящееся пятно на идеальном полу Лабиринта. `Ошибка: Переполнение буфера. Аварийное завершение.`

Он был абсолютен. Он был эффективен. Он был будущим этого места.

Но даже в самой совершенной программе может быть скрытый баг. В случае Ченарда, этим багом был призрак человека, которым он когда-то был. В финальной битве, на пороге своего абсолютного, неоспоримого триумфа, система дала два последовательных, катастрофических сбоя.

Первый — когда Кёрсти, в последнем, отчаянном порыве, надела на себя содранную, окровавленную кожу своей мачехи Джулии. Образ женщины, которую он, еще будучи человеком, использовал как проводника, как ключ, вызвал в его идеально отлаженном процессоре микроскопическую заминку. Фрагмент старого, архивного кода, сентиментальная, иррациональная привязка, которую машина почему-то не стерла как мусор, на долю секунды вызвала конфликт протоколов. В его восприятии возникла аномалия, `data glitch`. Он замер на мгновение, пытаясь классифицировать этот нелогичный импульс.

И этой заминки хватило Тиффани. Девочка, гений конфигураций, сделала единственное, на что был неспособен весь стерильный, логичный мир Лабиринта. Она не стала сражаться с ним. Она создала неразрешимый, убийственный парадокс. Она не просто показала ему старую фотографию. Она предъявила ему его самого — улыбающегося, самодовольного, полного иррациональных амбиций, смертного доктора Филипа Ченарда в идеально сшитом костюме.

И в этот момент в мозгу монстра, в его кристаллической, переформатированной сущности, столкнулись две абсолютно несовместимые, взаимоисключающие корневые аксиомы: «Я — совершенный, безличный инструмент вечного порядка» и «Я — этот смертный, ограниченный, полный хаотичных желаний человек на фотографии».

`FATAL ERROR: CONTRADICTION IN CORE IDENTITY. SYSTEM HALTED.`

Система не смогла обработать этот парадокс. Его новый, усовершенствованный разум, построенный на абсолютной, безжалостной, бинарной логике, не выдержал столкновения с неразрешимой иррациональностью человеческой личности. Это был не эмоциональный кризис. Это был отказ процессора. Не было агонии. Было лишь зависание. Он застыл, его щупальце безвольно повисло в воздухе. А затем, с тихим, сухим треском, как раскалывается перегретый кристалл, его голова, его новый, усовершенствованный череп, треснула и раскололась надвое не от внешнего удара, а от чудовищного внутреннего давления этого неразрешимого логического противоречия.

Это был не просто конец. Это был `kernel panic`. Великий исследователь, стремившийся препарировать душу и свести ее к набору алгоритмов, в итоге был уничтожен нематериальным призраком своей собственной. Последним, что его угасающее сознание "увидело", был не триумф и не агония, а лишь бесконечный каскад системных ошибок, уносящий его в абсолютную, цифровую пустоту...

Глава 4

Когда кошмар закончился, начался абсурд. Институт Ченарда, некогда бывший блистательным храмом нейрохирургии, превратился в герметично запечатанную сцену преступления, которую не мог осмыслить ни один криминалистический протокол. Первыми прибыли копы, затем — фэбээровцы в строгих, ничего не выражающих костюмах. Официальная версия, спущенная сверху и подхваченная прессой, была удобной и туманной: утечка экспериментального газа, вызвавшая массовую истерию, которая привела к бунту пациентов и частичному обрушению конструкции. Это объясняло многое, но не объясняло ничего.

Детектив Майлз Корбин, ветеран убойного отдела с двадцатилетним стажем, видел в своей жизни все и думал, что его уже ничем не удивить. Он ошибался. Его прикомандировали к делу в качестве консультанта, и с каждым шагом по гулким, пахнущим озоном и антисептиком коридорам института, его двадцатилетний опыт превращался в пыль. Тела... Проблема была в телах. Они не были просто убиты. Они были… отредактированы. Он видел труп одного из санитаров, чьи конечности были вывернуты и сращены в идеальную, симметричную, невозможную с точки зрения анатомии спираль. Он видел останки пациентов, чья плоть, казалось, была расплавлена и застыла, как воск, образуя гротескные, лишенные логики скульптуры. На одном из этажей они нашли то, что когда-то было человеком, но теперь представляло собой идеально гладкую, обсидианово-черную колонну из спрессованной плоти и костей, вросшую в пол и потолок. Никакой газ, никакой бунт не могли сотворить подобное. Это была работа не убийцы. Это была работа безумного, всемогущего скульптора...

Корбин допрашивал выживших. Тех немногих, кого нашли в состоянии шока, забившихся в подсобки и вентиляционные шахты. Их показания были бесполезны. Они несли бессвязный, лихорадочный бред, их глаза были пустыми от ужаса. Они говорили о крюках, вылетающих из теней, о человеке с булавками в голове, о гигантском алмазе в небе, о самом докторе Ченарде, превратившемся в ходячий кошмар с дрелью вместо головы. Массовая истерия, твердили психологи. Посттравматический синдром. Но Корбин, слушая их, чувствовал, как по его спине ползет ледяной холод. Они все, независимо друг от друга, описывали одни и те же, совершенно невозможные вещи.

Его внимание привлекли две выжившие, которые не вписывались в общую картину. Девушка-подросток Кёрсти Коттон и маленькая, молчаливая девочка Тиффани. В отличие от остальных, они не были в истерике. Они были… спокойны. Пугающе спокойны, словно солдаты, вернувшиеся с войны, которую никто другой не мог себе представить. Их показания, записанные отдельно, были связными, последовательными и абсолютно безумными. Они вдвоем, с холодной, фактической точностью, описали весь ход событий: воскрешение Джулии, открытие врат, путешествие в Лабиринт, трансформацию Ченарда и финальную битву. Корбин слушал, и его рациональный, построенный на уликах и фактах мир трещал по швам. Он пытался найти в их рассказе несостыковки, противоречия. Но их не было. Это была не ложь и не бред. Это было свидетельство.

Офис Ченарда был опечатан, но Корбин добился разрешения на осмотр. Комната была безупречна. Ни пылинки. Идеальный порядок. Лишь едва уловимый, но уже знакомый ему запах озона. Он часами просматривал бумаги доктора, его расписание, истории болезней. Все было идеально. Слишком идеально. Он чувствовал, что чего-то не хватает. Интуиция старого копа подсказывала, что ключ где-то здесь. Он простукивал стены, проверял пол, двигал мебель. И он нашел ее. Едва заметную щель за массивным дубовым книжным шкафом. Дверь. Но она не поддавалась. Никаких замков, никаких ручек. Просто гладкая панель. Он был уверен, что за ней — ответы. Но агенты, приставленные к нему, вежливо, но твердо остановили его. "Это структурный элемент, детектив. Не стоит нарушать целостность здания до заключения инженеров". Он знал, что они лгут.

Дело закрыли через три месяца. Официальное заключение: "Несчастный случай, вызванный утечкой неустановленного нейротоксина, повлекший за собой массовые беспорядки и гибель людей". Удобно. Просто. И абсолютная ложь. Корбин вернулся к своей работе, к обычным, понятным убийствам из-за денег или ревности. Но что-то в нем сломалось. Иногда, по ночам, ему снились длинные серые коридоры. Иногда, смотря на идеально ровную кирпичную стену, он чувствовал иррациональное желание простучать ее, найти потайную дверь. Наследие доктора Ченарда для мира было закрытым делом, похороненным под грифом "секретно". А для детектива Майлза Корбина оно стало незаживающей раной в его рациональном сознании, осколком безумия, который он будет носить в себе до конца своих дней, зная, что мир устроен не так, как написано в учебниках по криминалистике...

Глава 5

Спустя полгода после официального закрытия дела, когда пресса забыла о "трагедии в институте Ченарда", а само здание, обнесенное колючей проволокой, превратилось в уродливый памятник неразгаданной тайне, на сцену вышел доктор Томас Хирн. Хирн был тенью Ченарда. Его вечным вторым номером. Блестящий нейрохирург, талантливый исследователь, но ему всегда не хватало демонического блеска, гениального безумия своего начальника и вечного соперника. Он восхищался гением Ченарда и в то же время презирал его высокомерие. Он завидовал его прорывам и боялся его методов. Смерть Ченарда стала для него одновременно и облегчением, и величайшим разочарованием: он освободился от тени, но тайна, к которой Ченард, очевидно, прикоснулся, ушла вместе с ним.

Хирн не верил в официальную версию. Он слишком хорошо знал Ченарда. Он знал о его ночных бдениях, о его странных заказах редких книг, о его одержимости пограничными состояниями сознания. Он был уверен, что Ченард не стал жертвой несчастного случая. Он стал жертвой собственного, величайшего эксперимента. И Хирн, снедаемый профессиональным любопытством, которое было немногим слабее, чем у его покойного коллеги, решил, что наследие такого гения не должно пропасть в правительственных архивах.

Используя свои старые связи в министерстве здравоохранения и напирая на необходимость "каталогизации и сохранения научных трудов доктора Ченарда для потомков", он добился невозможного: получил эксклюзивный доступ в опечатанное здание. Он вошел туда не как мародер, а как наследник, вступающий в свои права. Он неделями методично разбирал архивы Ченарда, его записи, его компьютерные файлы. Поначалу он находил лишь то, что и ожидал: блестящие, но вполне ортодоксальные исследования, наброски статей, истории болезней. Но он чувствовал, что это лишь верхушка айсберга.

Он вспомнил о странной привычке Ченарда часами пропадать в своем кабинете, из которого тот иногда выходил с глазами, горящими лихорадочным, нездоровым огнем. Он вернулся в безупречный, покрытый тонким слоем пыли кабинет и начал свой собственный, методичный поиск. Он не стучал по стенам. Он анализировал. Он заметил едва заметные потертости на паркете у одного из книжных шкафов. Он изучил конструкцию самого шкафа. И он нашел механизм. Не замок, а сложную, основанную на давлении, последовательность. Нажать на третий том "Анатомии Грея", затем слегка приподнять пятый том "Психопатологии"… Панель за шкафом беззвучно ушла в сторону, открывая темный, пахнущий веками и забвением проход.

Спустившись по узкой винтовой лестнице, Хирн оказался в тайной библиотеке Ченарда. И его мир перевернулся. Это было святилище ереси. На полках из черного дерева стояли фолианты, которые он видел лишь на картинках в каталогах антикварных книг. Он открыл одну книгу, и на него тотчас пахнуло запахом безумия и сладковатой гнили. Диаграммы, начерченные на пожелтевшем пергаменте, изображали невозможные геометрические фигуры, которые, казалось, двигались, если смотреть на них достаточно долго. Тексты были написаны на смеси латыни, санскрита и языка, которого он не знал, но интуитивно понимал.

Сначала он читал их с холодной отстраненностью ученого. Но чем глубже он погружался, тем сильнее его захватывала эта странная, чуждая, но безупречно логичная вселенная. Он нашел главный труд своей жизни, спрятанный в сейфе за одной из панелей, — личный дневник Ченарда за последний год.

Это было чистое безумие. На страницах, исписанных безупречным почерком, клиническая отстраненность нейрохирурга смешивалась с экстатическим восторгом мистика. Ченард с одинаковой точностью описывал и процесс регенерации Джулии, и свои философские размышления. Он анализировал Лабиринт не как Ад, а как "мета-структуру абсолютного порядка". Он описывал Левиафана не как архонта этого мира, а как "центральный процессор, управляющий гомеостазом измерения". Это был не дневник сумасшедшего. Это был лабораторный журнал гения, совершившего величайшее открытие в истории.

Хирн читал всю ночь. Когда первые лучи солнца пробились сквозь грязное подвальное окно, он уже был другим человеком. Его не соблазнила ни боль, ни наслаждение, о которых писал Ченард. Его соблазнило другое. Знание. Власть. Контроль. Он увидел ошибку своего предшественника. Ченард, при всей своей гениальности, был романтиком. Он хотел присоединиться к этому новому миру, стать его частью. Какая сентиментальная глупость! Хирн был прагматиком. Зачем присоединяться, если можно использовать? Зачем становиться частью этого мира, если им можно повелевать, используя его законы?

Он понял, что нашел дело своей жизни. Он не повторит ошибку Ченарда. Он не будет открывать дверь, чтобы войти самому. Он взломает замок, вынесет из комнаты все ценное, а затем сожжет дом дотла. Он не будет строить алтарь. Он будет ковать оружие. Взяв самый важный дневник и несколько ключевых фолиантов, доктор Томас Хирн покинул институт, оставив за собой запертую дверь в библиотеку и погасив свет. Он уносил с собой не просто запретные знания. Он уносил с собой семена нового, куда более рационального и оттого еще более страшного Ада...

Глава 6

Прошли годы. Имя доктора Хирна исчезло из медицинских журналов. Он ушел из публичной практики, основав частный, щедро финансируемый исследовательский центр "Эйдолон" в удаленной, выкупленной целиком, пустыне Невады. Официально "Эйдолон" занимался "исследованиями в области теоретической физики и квантовой механики". На самом деле, это был самый амбициозный и самый чудовищный проект со времен Манхэттенского. Целью Хирна было не повторение эксперимента Ченарда. Его целью было его усовершенствование.

Основываясь на дневниках Ченарда, на диаграммах из гримуаров и на своем собственном гении, Хирн пришел к выводу, что шкатулка Лемаршана — это грубый, примитивный инструмент. Это механический ключ, который просто открывает дверь, позволяя тому, что за ней, решать, входить или нет. Хирн же строил не ключ. Он строил отмычку, скальпель и эндоскоп в одном лице. Его творение, которому он дал кодовое название "Проект Генезис", было гигантской, гудящей машиной, занимавшей центральный, похожий на собор, ангар комплекса. Это была симфония из сверхпрочных сплавов, гигантских, медленно вращающихся колец, оптоволокна, перекачивающего терабайты данных, и фокусирующих линз из неизвестного, выращенного в лаборатории кристалла. Машина не была предназначена для того, чтобы "звать" сенобитов. Она была предназначена для того, чтобы, используя принципы многомерной геометрии, описанные Лемаршаном и Ченардом, проколоть ткань реальности в строго определенной точке и извлечь из Лабиринта образец, как хирург извлекает образец ткани для биопсии.

В день финального эксперимента в центре управления, отделенном от ангара толстым, многослойным плексигласом, царило напряженное молчание. Хирн, постаревший, с сединой на висках, но с тем же холодным, голодным огнем в глазах, стоял у центральной консоли. "Начать последовательность", — ровным голосом произнес он.

Машина ожила. По ее венам побежал ток. Гигантские кольца начали вращаться все быстрее, издавая низкий, вибрирующий гул, от которого дрожали зубы. В центре ангара, в точке фокусировки десятков энергетических лучей, воздух начал мерцать, как над раскаленным шоссе. Затем он потемнел. Не просто стал тенью, а превратился в сгусток абсолютной, впитывающей свет черноты. А затем, с тихим, нефизическим треском, словно порвалась ткань, которой не существует, чернота обрела форму.

Это была не дверь. Не портал. Это была идеальная, двухмерная черная сфера, висящая в воздуе на высоте человеческого роста. Она не излучала ничего. Ни света, ни тьмы, ни тепла, ни холода. Она просто была. Идеальное ничто.

"Зонд пошел", — доложил техник.

Маленький робот-манипулятор на гусеницах медленно двинулся к сфере. Он приблизился и вытянул свою металлическую "руку". Как только кончик манипулятора коснулся края черного диска, он исчез. Не втянулся, не сгорел, не взорвался. Просто перестал существовать. Сигнал с его датчиков оборвался в тот же миг. На мониторах не было никаких данных — ни всплеска энергии, ни изменения температуры. Просто обрыв.

"Поразительно, — прошептал Хирн. — Абсолютная аннигиляция. Никаких побочных эффектов".

Следующей была свинья в металлической клетке, которую подвезли к сфере. Как только край клетки коснулся черноты, он исчез. Затем исчезла и часть свиньи, беззвучно, без крови, без крика. Просто аккуратный, идеальный срез.

"Она стабильна, — констатировал Хирн, и в его голосе слышался нескрываемый триумф. — Мы сделали это. Мы создали контролируемую, стабильную червоточину. Идеальное оружие. Идеальная система утилизации. Дверь в абсолютный ноль, которую можно открыть и закрыть по желанию".

Он смотрел на свое творение, на эту молчаливую, идеальную рану в реальности. Он превзошел Ченарда. Он не стал ни богом, ни монстром. Он поставил Ад на службу человечеству. Вернее, той его части, которая могла заплатить за эту услугу.

Он отдал приказ оператору камеры: "Максимальное увеличение. Кромка. Хочу видеть границу перехода".

На гигантском экране появилось изображение края черной сферы. Идеальная линия, разделяющая бытие и небытие. Камера пыталась сфокусироваться, изображение на мгновение смазалось, подернулось помехами. И в эту долю секунды, в этом сбое матрицы, картинка изменилась. Вместо абсолютной черноты, на мгновение, лишь на один кадр, камера показала то, что было за ней. Бесконечную перспективу серых, упорядоченных коридоров. Идеальную, холодную архитектуру Лабиринта. И прямо у "окна", словно глядя в него, медленно, почти лениво, поворачивался знакомый по рисункам Ченарда крюк на цепи. Он не атаковал. Он не угрожал. Он просто наблюдал. С той стороны теперь знали, что за ними наблюдают. И они, в свою очередь, смотрели в ответ.

Хирн замер, глядя на экран. Изображение снова стало идеально черным. Но он видел. Он понял. Он не просто проделал дыру. Он просверлил окно в палату самого опасного хищника во вселенной. И хищник заметил его.

Тихий, ровный гул машины, его величайшего триумфа, вдруг показался ему не звуком работающего механизма. А мурлыканьем гигантского, невидимого зверя, который ждет, когда неосторожный экспериментатор подойдет слишком близко к клетке. Наследие Ченарда было не в его безумии и не в его трансформации. Оно было в этой тихой, гудящей комнате. Он создал не просто оружие. Он создал замочную скважину, и теперь по ту сторону двери к ней припал чей-то холодный, нечеловеческий, бесконечно терпеливый глаз...