Чист

Памяти Питера Грина

Глава первая

Свобода… Какое странное, чужеродное слово. Оно царапало нёбо, словно рыбья кость, застрявшая в горле. Мне отворили ворота, железные, равнодушные, и вытолкнули в мир, который, как мне казалось, давно уже успел меня забыть, а то и вовсе умереть. Но он не умер. Он жил, он дышал, он выл мириадами голосов, запахов, огней – и каждый звук, каждый отблеск вонзался в меня, точно игла под ноготь. Я стоял на обочине, а мимо неслись они – машины, эти стальные гробы на колесах, а в них – лица, лица, лица… Пустые, спешащие, равнодушные. И никому, никому не было до меня дела. До Петра. Просто – Петр.

В кармане – несколько смятых, влажных от потной ладони ассигнаций. На что их хватит? На возвращение? Но куда? Есть ли на этой земле место, которое я еще мог бы назвать своим? В голове билась, точно пойманная в банку муха, одна-единственная мысль, один-единственный образ, светлый и мучительный – Николь. Дочь моя. Моя маленькая девочка. Они отняли ее у меня, спрятали, сказали, что так будет лучше. Для кого лучше? Для них? Для этих людей в белых халатах, чьи глаза пусты, как выскобленные миски? Они не знают, что такое любовь, ставшая раскаленным железом в груди. Они не знают, что значит носить в себе этот вечный, неутихающий вопль.

Я шел, сам не зная куда, ноги несли меня вперед по растрескавшемуся асфальту, сквозь удушливый бензиновый чад. Мир был… неправильным. Слишком громким. Звуки не просто доносились до ушей – они ввинчивались в мозг. Радиоприемник в моей голове, настроенный на адскую волну, не умолкал ни на секунду. Шорохи, скрипы, далекий, едва различимый гул, похожий на стон земли. Иногда – обрывки голосов, шепчущих невнятное, но всегда – зловещее. Я знал, что это лишь игра моего больного разума, так говорили доктора. Но знание это не приносило облегчения. Оно было холодным и бесполезным, как ключ от дома, который давно сгорел.

Нужна была машина. Чтобы ехать. Ехать к ней. Это стало идеей фикс, единственным маяком в бушующем океане безумия. И я нашел ее – старую, ржавую, побитую жизнью развалюху, стоявшую на задворках какой-то грязной автомастерской. Хозяин, человек с замасленными руками и бегающими глазками, посмотрел на меня с подозрением, но деньги взял. И вот я внутри. Внутри этой железной коробки, пропахшей сыростью и отчаянием. Ключ в зажигании. Поворот. Двигатель содрогнулся, закашлялся, но ожил. И в этот миг, в этом дребезжащем реве старого мотора, мне почудилось нечто вроде надежды. Фальшивой, конечно, как и все в этом мире.

Я поехал. Куда? Туда. К ней. У меня был адрес, выжженный в памяти. Адрес людей, которые теперь называли себя ее семьей. Чужие. Узурпаторы. Я должен был стать другим. Чистым. Приличным. Чтобы они, взглянув на меня, не увидели того, кем я был… там. Я остановился у придорожного мотеля. Комната была крошечной, убогой, стены – в грязных разводах, словно кто-то до меня здесь долго плакал, прислонившись лбом к стене.

И началось главное. Преображение. Очищение. Я запер дверь на засов и посмотрел на себя в треснутое зеркало над раковиной. Оттуда на меня глядело чудовище. Небритый, с ввалившимися глазами, в которых застыл первобытный ужас. Волосы спутаны, кожа – серая, мертвая. Таким нельзя к ней. Таким нельзя к ангелу.

Я достал бритву. Руки дрожали. Не от слабости – от напряжения. Каждый звук за окном заставлял вздрагивать. Гудение проводов. Шорох шин по асфальту. Они следят. Они всегда следят. Мне показалось, что в стене, за вентиляционной решеткой, что-то есть. Какой-то маленький передатчик, крошечный жучок, транслирующий мои мысли, мои страхи. Паранойя? Да, да, конечно, паранойя. Но от этого не легче. Я отвинтил решетку. Пусто. Но гул… гул не прекращался. Он был теперь внутри. В костях. В зубах.

Я начал бриться. Медленно, мучительно. Лезвие скребло по коже, и этот звук сливался с гулом в голове. Я должен быть гладко выбрит. Чистым. Это важно. Это почти ритуал. Но клочья волос, смешанные с пеной, падали в раковину, и мне казалось, что я соскабливаю с себя не просто щетину, а саму свою проклятую сущность. Внезапно – резкая боль. Порез. Алая капля выступила на подбородке, за ней вторая. Кровь. Моя кровь. Она выглядела на белой эмали раковины чем-то инородным, преступным. Я смотрел на нее, завороженный, и гул в голове усилился, превращаясь в назойливый, высокий звон.

Я счищал с себя грязь, но чувствовал, как она проступает изнутри. Я пытался создать видимость порядка, но в душе моей бушевал хаос. Я хотел стать отцом, достойным своей дочери, но в зеркале отражался лишь беглец, терзаемый демонами. И в этой убогой, душной комнате, под аккомпанемент несмолкающего внутреннего гула и звуков чужого, враждебного мира за окном, я впервые за долгое время ощутил всю глубину своей трагедии. Я был не просто болен. Я был проклят. И путь мой, едва начавшись, уже вел к пропасти. Но я поеду. Я все равно поеду к ней. Даже если этот путь – последнее, что мне отведено.

Глава вторая

Дорога… серая, бесконечная лента, разматывающаяся перед капотом. Она гипнотизировала, вводила в оцепенение, и в этом сонном, мерном покачивании старого автомобиля реальность истончалась, делалась зыбкой, как мираж в раскаленном воздухе. Деревья, столбы, редкие дома – все они смазывались в единый, унылый поток, проносящийся мимо. Но я не мог от них отгородиться. Каждый объект, попадавший в поле зрения, казался знаком, шифром, который я не в силах разгадать. Вот птица, камнем упавшая с проводов. Что это значит? Предупреждение? Угроза? А вот рекламный щит с улыбающимся лицом… Улыбка эта была фальшивой, хищной. Она знала обо мне. Все они знали.

Двигатель не просто гудел – он вел со мной беседу, на своем механическом, утробном языке. И к его голосу примешивались другие. Радио не работало, я выломал его еще в мотеле, но это не имело значения. Эфир жил в моей голове. Он трещал, шипел, и сквозь этот белый шум прорывались то обрывки полицейских переговоров, то тихий, вкрадчивый шепот, называвший мое имя. «Петр… ты думаешь, ты сможешь уйти?» Я вцеплялся в руль до побелевших костяшек, пытаясь отогнать наваждение, но оно было частью меня, как кровь, текущая по венам.

Я остановился на заправке, чтобы залить бензин и купить что-то съедобное. В маленьком магазинчике на глаза попалась газета. И я увидел ее. Фотография девочки. Чужой, незнакомой, с бантиком в волосах. Подпись гласила: «Пропала без вести». Я смотрел на это лицо, и ледяной холод сковал меня изнутри. Мир полон чудовищ, которые крадут детей. И в глазах кассирши, бросившей на меня быстрый, оценивающий взгляд, я прочел приговор. Она смотрела на мои руки, на мою одежду, на безумие, которое, я знал, плескалось в моих глазах, и она видела во мне одного из них. Подозревала. Обвиняла. Я скомкал газету, сунул в карман – сам не зная зачем, словно унося с собой улику против самого себя, – и поспешил обратно, в свою железную скорлупу.

Теперь гул в машине стал невыносим. Это был уже не просто звук. Это было физическое присутствие. Оно давило на барабанные перепонки, вибрировало в позвоночнике. Передатчик. Я был в этом уверен. Они установили его, пока я был на заправке. Или он был там всегда? С самого начала. Они продали мне эту машину, зная, что я куплюсь. Это ловушка. И я, как дурак, сам в нее залез.

Я съехал на проселочную дорогу, заглушил мотор. Тишина, наступившая внезапно, оглушила сильнее любого шума. Но это была обманчивая тишина. Я слышал, как гудит ветер в траве, как где-то далеко лает собака, и я знал – они слушают. Ждут. Я вылез из машины. Обошел ее кругом, вглядываясь, ощупывая. Ничего. Но я-то знал. Оно спрятано хитро. Я открыл капот. Переплетение проводов, патрубков, деталей – все это было похоже на вскрытую грудную клетку какого-то неведомого зверя. Я трогал провода, дергал их, прислушиваясь к изменениям в своей голове. Тщетно.

Тогда я вернулся в салон. Мой взгляд упал на дверную панель. Ну конечно. Там. Идеальное место. Я принялся отковыривать ее ногтями, потом – ключом от зажигания. Пластик трещал, поддавался с трудом. Я рвал его, как хищник рвет плоть жертвы. Вот она, внутренняя сторона. Пустота, пыль, какие-то тяги. Ничего. Но я не верил. Я шарил рукой в темноте, царапая кожу об острые края, ожидая нащупать холодный, гладкий корпус жучка.

Час, или два, или целую вечность я провел в этом лихорадочном, исступленном поиске. Я разодрал обивку на сиденьях, вывернул содержимое бардачка, вскрыл панель под рулем. Машина, моя единственная надежда на спасение, превращалась в груду хлама. Я потрошил ее, уничтожал, пытаясь вырвать из нее жало, которое, как мне казалось, отравляло меня.

Солнце начало садиться, окрашивая небо в кровавые, тревожные тона. Я сидел на земле рядом с изуродованным автомобилем, опустошенный и грязный. Руки были в ссадинах, под ногтями – чернота. Я не нашел ничего. Абсолютно ничего. И в этой звенящей, насмешливой тишине я вдруг понял с ужасающей ясностью. Передатчик не в машине. Он во мне. Он всегда был во мне. И гул, от которого я пытался сбежать, от которого пытался избавиться, был лишь эхом биения моего собственного, больного, проклятого сердца.

Глава третья

Я остался один посреди мертвой тишины, нарушаемой лишь предсмертным тиканьем остывающего двигателя. Вокруг – растерзанный металл, вывороченные внутренности моего недолгого ковчега. Я смотрел на дело рук своих, и во мне не было ни сожаления, ни злости. Лишь холодное, бездонное отчаяние. Понимание, пришедшее последним, было страшнее любого гула: враг не снаружи. Враг внутри. Он врос в меня, поселился в самой ткани моего бытия, и теперь я носил его с собой, как каторжник носит ядро, прикованное к ноге.

Солнце утонуло, и на землю легла липкая, бархатная тьма. Я пошел. Куда? В ту же сторону, куда указывал капот моей мертвой машины. Ноги, отвыкшие от долгой ходьбы, гудели, каждый шаг отдавался тупой болью, но я не обращал внимания. Эта физическая боль была почти благом, она отвлекала, заземляла, не давала окончательно раствориться в липком тумане, клубившемся в черепе.

Дорога была пустынна. Лишь изредка из-за поворота выныривали два слепящих глаза-фары, машина проносилась мимо, обдав меня ветром и презрением, и снова наступала тьма. В свете этих фар моя тень металась по дороге, корчилась, вырастала до чудовищных размеров – и мне казалось, что это не тень, а моя душа, пытающаяся вырваться из телесной тюрьмы.

Гул никуда не исчез. Теперь, когда не было рева мотора, я слышал его отчетливее. Он стал тоньше, пронзительнее. Я остановился, прислушался. Он исходил… откуда-то из затылка. Я провел рукой по волосам. Кожа головы была напряжена, словно натянутая на барабан. И под ней, под костью, я чувствовал его. Это крошечное, инородное тело. Оно вибрировало, оно жило своей жизнью, оно транслировало каждый мой страх, каждую мою потаенную мысль прямо в уши моим преследователям.

Я сел на обочину, на холодную, влажную от росы траву, и принялся действовать. Ногти. Они были короткими, но твердыми. Я начал скрести. Скрести по затылку, по макушке, с остервенением, с силой. Я должен был добраться до него. Выцарапать. Выковырять из собственной плоти. Тупая боль сменилась острой. Под ногти забивалась грязь и, кажется, кровь. Но я не останавливался. Это была операция. Я был и хирургом, и пациентом. Звук скребущих ногтей по коже был отвратителен, но он перекрывал внутренний гул, и это давало мне силы. Я должен стать чистым. Не только снаружи.

Не знаю, сколько я так просидел. Когда я очнулся от этого исступления, руки мои были изранены, а голова горела огнем. Но гул… он, кажется, стал тише. Или я просто оглох от собственной боли? Я поднялся и побрел дальше, шатаясь, как пьяный.

Рассвет застал меня на подходе к небольшому, сонному городку. Дома, похожие один на другой, дремали за редкими заборами. Этот город был мне смутно знаком. Туманные, обрывочные воспоминания, как осколки разбитого зеркала, кололи сознание. Здесь… здесь жила моя мать. Этот адрес я тоже помнил. Это было последнее убежище, последний причал перед тем, как отправиться за Николь.

Я нашел ее дом. Маленький, деревянный, с облупившейся серой краской. Он выглядел старым и бесконечно усталым, как и женщина, которая открыла мне дверь. Мать. Она посмотрела на меня, и в ее глазах я не увидел ни радости, ни удивления. Лишь застарелую, привычную скорбь. Она молча отступила в сторону, пропуская меня внутрь.

В доме пахло пылью, лекарствами и чем-то еще – запахом одинокой, угасающей старости. Здесь все было на своих местах, как и много лет назад. Старые часы на стене, выцветшая фотография отца, вязаная салфетка на телевизоре. Этот застывший, неподвижный мирок был так далек от моего внутреннего ада, что контраст этот был почти физически болезненным.

Я прошел в комнату, которую когда-то называл своей, и рухнул на кровать. Мать молча принесла таз с водой и тряпку. Она ничего не спрашивала. О чем спрашивать? Все было написано на моем лице, на моих руках, в моем взгляде. Она видела не сына. Она видела вернувшуюся беду. Я смывал с себя дорожную грязь и запекшуюся кровь, а она стояла в дверях, тихая, сгорбленная, и ее молчаливое присутствие давило сильнее любых упреков. Я был здесь, в безопасности. Но я принес проклятие с собой. И тишина этого дома не успокаивала – она кричала.

Глава четвертая

Сон не приходил. Он, казалось, боялся войти в эту комнату, боялся прикоснуться ко мне. Я лежал на кровати, той самой, где когда-то, в другой, немыслимо далекой жизни, мне снились детские сны, и смотрел в потолок. Тьма в комнате была неполной, разбавленной тусклым светом уличного фонаря, и в этом полумраке старые вещи, знакомые до последней царапины, обретали новую, зловещую жизнь. Шкаф, массивный, темный, казался притаившимся зверем. Стул, на спинку которого была брошена моя одежда, походил на сгорбленного, безликого соглядатая. Даже трещина на потолке, похожая на извилистую реку, мнилась мне картой моего заблудшего пути.

Тишина. Здесь, в этом доме, царила оглушительная, вязкая тишина. Но она не приносила покоя. Наоборот, она была подобна холсту, на котором мой больной разум с еще большей яростью рисовал свои кошмары. Гул в затылке, притихший было на время, вернулся. Теперь он был другим – негромким, вкрадчивым, похожим на жужжание пойманной в паутину мухи. Он издевался надо мной. Он напоминал, что я никуда не делся, что враг по-прежнему здесь, под кожей, под костью.

Я встал. Ноги были ватными. На цыпочках, боясь скрипнуть половицей и потревожить тишину, которая, я знал, была обманчива, я прокрался в ванную. Запер за собой дверь. Маленькое, вытянутое оконце под потолком было черным. Я включил свет. Лампочка над зеркалом вспыхнула, и я отшатнулся от собственного отражения.

Из зеркала на меня смотрел безумец. Вчерашний ритуал очищения пошел прахом. Щеки снова покрывала тень щетины. Глаза, красные, воспаленные, горели лихорадочным огнем. Но главное – затылок. Я повернулся, пытаясь разглядеть его. Кожа была содрана, покрыта запекшейся кровью и царапинами. И под всем этим, я знал, я чувствовал, он продолжал свою мерзкую работу.

Я открыл аптечку. Старые лекарства, бинты, пузырьки с йодом. Мой взгляд остановился на маленьких маникюрных ножницах. И на металлическом пинцете. Инструменты. Да. Это были инструменты. Я взял их. Руки не дрожали. Наоборот, во всем теле появилась странная, холодная решимость. Промедление было смерти подобно. Я не мог пойти к Николь в таком виде – не внешнем, но внутреннем. Я не мог принести ей в дар свою голову, в которой поселился чужой.

Я сел на край ванны, повернувшись спиной к зеркалу – оно было мне больше не нужно, – и прислонил к стене маленькое карманное зеркальце матери, найденное на полке. Теперь, изловчившись, я мог видеть свой затылок. Картина была отвратительной, но я смотрел на нее с холодной отстраненностью хирурга.

Я начал с ножниц. Острыми кончиками я аккуратно, стараясь не делать лишних движений, проткнул кожу в том месте, где гул ощущался сильнее всего. Боль была острой, но далекой, словно это происходило не со мной. Потекла кровь, теплая и липкая, пачкая воротник рубашки. Я не обращал внимания. Теперь пинцет. Я ввел его кончики в ранку, раздвигая плоть. Я действовал методично, сосредоточенно, погрузившись в процесс целиком. Весь мир сузился до этого маленького, кровавого участка на моем затылке и двух стальных кончиков инструмента в моих пальцах.

Я что-то нащупал. Что-то более твердое, чем плоть. Тонкое, как нить. Нерв? Сухожилие? Нет. Это было оно. Я зацепил его. Гул в голове взвыл, превратившись в оглушительный визг. Мир качнулся, перед глазами поплыли черные круги. Я стиснул зубы и потянул. Медленно, с нечеловеческим усилием, вытягивая из себя эту дьявольскую нить. Боль стала всеобъемлющей, она затопила сознание, выжигая все, кроме одной-единственной мысли: «Вырвать!».

Раздался тихий, тошнотворный хруст. И в пинцете, дрожащем в моей руке, я увидел его. Клочок чего-то белесого, с кровавым подтеком. Кусочек моей собственной плоти. Нервное окончание. Но в моем воспаленном мозгу это была победа. Это был он. Уничтоженный передатчик.

И гул… он исчез. Мгновенно. Наступила абсолютная, первозданная, блаженная тишина. Я сидел на краю ванны, весь в крови, обессиленный, с пинцетом в руке, и улыбался. Я победил. Я очистился.

Из забытья меня вывел тихий стук в дверь. Голос матери, приглушенный, тревожный: «Петр? Все хорошо?». Я молчал. Что я мог ей сказать? Как объяснить эту великую битву, что только что разыгралась здесь, в этой крохотной ванной? Я встал, шатаясь, вытер пинцет о штанину и сунул его в карман. Как трофей. Ополоснул лицо холодной водой, кое-как прикрыл рану на затылке клоком волос.

Я вышел, не глядя на мать. В ее глазах стоял немой ужас, когда она увидела кровь на моей рубашке, но я прошел мимо, обратно в свою комнату. Теперь я был готов. Я был чист. Я взял с вешалки свою старую куртку. В кармане лежали остатки денег и скомканная газета с фотографией пропавшей девочки. Я должен был спешить. Мир все еще был полон чудовищ. И я должен был спасти своего ангела. Я вышел из дома, не прощаясь, и снова шагнул на дорогу. На этот раз – с тишиной в голове и святой, безумной уверенностью в своей правоте.

Глава пятая

Тишина была не благом, но отсутствием. Она была пуста, как выпотрошенная птица, и в этой пустоте каждый мой шаг, каждый удар сердца, каждый шорох одежды звучал с непристойной, оглушительной громкостью. Раньше мир кричал на меня, теперь же он затаился и пристально, не мигая, смотрел мне в спину. Я шел по обочине, и каждый проезжающий автомобиль был уже не источником шума, но безмолвным судьей. Я видел, как водители и пассажиры провожают меня взглядами. Они не просто смотрели – они оценивали, взвешивали, примеряли ко мне свои страхи и подозрения. В их глазах я был не человеком, идущим по дороге, но ходячей бедой, тенью, выползшей из канавы.

Победа, одержанная в ванной комнате, даровала мне эту жуткую, звенящую ясность. Я был чист. Я был пуст. Я был идеальным сосудом, готовым к своей миссии. Боль в затылке, тупая, ноющая, была лишь напоминанием о заплаченной цене, о пройденном обряде. Она не мучила, но утверждала меня в собственной правоте. Я вырвал жало, и теперь мог слышать не голоса в голове, но истинный, безмолвный язык мира. И язык этот был языком знаков.

Вот на дороге лежит сбитое животное, маленький, серый комок с раскинутыми лапками. Это не случайность. Это послание. О хрупкости, о беззащитности. О том, что случается с теми, кто остается один. А вот – обрывок синей пленки, зацепившийся за ветку куста. Он трепетал на ветру, словно пытался улететь, но был пойман. Так же, как она. Моя Николь. Поймана в чужой, удушливой синеве «нормальной» жизни.

Голод давал о себе знать, но это был хороший, чистый голод, не отвлекающий, а обостряющий чувства. Я был подобен волку, идущему по следу. Мир сделался невероятно отчетливым. Я видел каждую трещинку на асфальте, каждую травинку, пробившуюся сквозь него. Я вдыхал запахи – влажной земли, прелых листьев, далекого дыма, – и каждый из них нес информацию.

Меня обогнал, притормозив, большой грузовик. Дверь со скрипом отворилась, и из кабины высунулся человек – крупный, с красным, обветренным лицом. Он что-то крикнул, махнув рукой в сторону кабины. Предложение подвезти. Но я видел его глаза. В них не было доброты. В них был расчет. Он видел мою слабость, мою израненность. Он хотел заманить меня в свою железную утробу, где я был бы в его власти. Кто он? Один из них? Или просто хищник, почуявший легкую добычу? Я покачал головой и ускорил шаг, не оборачиваясь. Я чувствовал его взгляд, буравящий мне спину, пока рев мотора не затих вдали. Я не доверял никому. Мой путь был путем одиночки.

Я шел уже много часов. Ноги превратились в два гудящих, непослушных столба. Я остановился, чтобы перевести дух, и мой взгляд упал на что-то, лежащее в пыли у самого края дороги. Это была лента. Детская лента для волос. Грязная, выцветшая, когда-то, видимо, розовая. Ее втоптали в землю, по ней проехали десятки, сотни машин. Но она была здесь. Как будто ждала меня.

Я опустился на колени. Руки мои дрожали, когда я поднимал эту маленькую, жалкую тряпицу. Это был не просто мусор. Это был крик. Беззвучный крик, застывший в грязи. Я поднес ленту к лицу. Она пахла пылью, асфальтом и едва уловимым, призрачным ароматом детских волос. Чья она? Той девочки из газеты, что я все еще носил в кармане? Или другой? Или… это знак, указывающий путь к моей собственной дочери?

Да. Это был он. Указатель. Они, эти чудовища, что крадут детей, они небрежны. Они оставляют следы, будучи уверенными в своей безнаказанности. Но они не учли меня. Меня, очищенного страданием, меня, чьи глаза теперь видели то, что скрыто от других. Я крепко сжал ленту в кулаке. Теперь у меня был не только адрес. У меня был след.

Солнце клонилось к закату, когда впереди, в низине, показались огни. Огни города. Того самого города, где меня ждала – или уже не ждала? – моя Николь. Я смотрел на это далекое, равнодушное мерцание, и сердце мое не трепетало от надежды. Оно билось ровно, холодно, как маятник. Я шел туда не как отец, спешащий на встречу. Я шел как судья. Как палач. С тишиной в голове, с болью в затылке и с грязной лентой, зажатой в кулаке, словно святыня. Моя война только начиналась.

Глава шестая

Город встретил меня безразличием. Его огни, издалека казавшиеся спасительным маяком, вблизи оказались холодными и колючими. Они не грели, но выхватывали из темноты детали уродливой, будничной жизни: переполненные мусорные баки, обшарпанные фасады, мокрые от недавнего дождя тротуары, в которых дрожали неоновые вывески баров. Шум города был иным, нежели шум дороги. Он был рваным, хаотичным, состоящим из тысяч отдельных звуков, сливающихся в единый, тревожный гул. Но теперь, с этой блаженной пустотой в голове, я не слышал в нем угроз. Я слушал его, как слушают чужой, непонятный язык, пытаясь уловить знакомые ноты.

Адрес. Он бился в висках, единственная константа в этом враждебном, переменчивом мире. Я шел, сверяясь с названиями улиц, и каждый поворот, приближавший меня к цели, отзывался в груди глухим, тяжелым ударом. Я был так близко. Всего несколько кварталов, несколько сотен шагов отделяли меня от нее. И это пугало. Что я скажу? Что я сделаю, когда увижу ее? Образ Николь, который я так долго лелеял в своей памяти – маленькая девочка с огромными, доверчивыми глазами – мог разбиться о реальность. Она выросла. Она изменилась. Она… могла меня не узнать. Или, что еще хуже, испугаться.

Я остановился перед витриной магазина. В стекле, среди манекенов, одетых в яркие, безвкусные наряды, отражался я. Призрак. Худой, изможденный, с безумным блеском в глазах, в грязной, измятой одежде. Рана на затылке под волосами пульсировала тупой болью. Я поднес к лицу руку. Дрожащую, с грязью под ногтями. Этой рукой я собирался обнять своего ребенка?

Нет. Так нельзя. Я должен был стать еще чище.

Я нашел небольшой, убогий отель, зажатый между прачечной и китайской закусочной. Портье, сонный, пожилой мужчина, окинул меня таким же взглядом, как и все остальные – смесью брезгливости и подозрения. Но деньги, мятые, последние, сделали свое дело. Он бросил мне ключ.

Комната была копией той, первой. Такая же тесная, с такими же пятнами на обоях, с таким же запахом сырости и безнадежности. Но теперь у меня была цель. Я бросил куртку на стул. Скомканная газета и грязная лента для волос выпали из кармана. Мои реликвии. Мои доказательства.

Я снова встал перед зеркалом. Но на этот раз я смотрел на себя без страха. Я видел задачу. Я видел материал, который требовалось обработать. Начал я с волос. Я стриг их сам, теми же маникюрными ножницами, которыми вершил правосудие над своей плотью. Неровные, грубые клочья падали в раковину. Мне было все равно. Мне не нужна была красота. Мне нужна была стерильность. Чем короче волосы, тем меньше на них грязи. Тем меньше на них лжи этого мира.

Затем – ногти. Я вычищал из-под них всю черноту, всю дорожную пыль, всю запекшуюся кровь. Я скоблил их, пока кожа под ними не начала гореть. Каждый ноготь должен был быть безупречен.

И, наконец, бритье. На этот раз – с еще большей тщательностью, с еще большим ожесточением. Я скоблил лезвием кожу, снимая не только щетину, но, казалось, и верхний слой эпидермиса. Я должен был предстать перед ней новым, рожденным заново. Без единого волоска, который мог бы напомнить ей обо мне – том, прежнем. Том, которого у нее отняли.

Когда я закончил, из зеркала на меня смотрело совершенно другое существо. С неестественно гладкой, воспаленной кожей, с головой, обкорнанной так, что просвечивала кожа. С глазами, в которых не осталось ничего человеческого – только голая, выжженная дотла цель. Я был готов.

Я надел единственную чистую рубашку, что была у меня, снова сунул в карман газету и ленту. Прежде чем выйти, я сделал еще одну вещь. Я вырвал из стены телефонный аппарат. Вырвал с корнем, с проводами, с куском штукатурки. Я не знал, зачем. Возможно, чтобы прервать еще одну потенциальную связь, еще один канал, по которому они могли бы следить. А может, это был просто жест. Акт разрушения. Единственное, на что я теперь был, кажется, способен.

Я вышел на улицу. Ночь была в самом разгаре. Город стал тише, но не спокойнее. Он затаился, как хищник перед прыжком. Я шел по пустым улицам, и стук моих шагов отдавался от стен домов, преумноженный, гулкий, словно я был не один. И в каком-то смысле, так оно и было. Со мной шла моя тень. Со мной шла моя правда. И со мной шло мое безумие, очищенное и заточенное, как нож. Дом, где жила Николь, был совсем рядом.

Глава седьмая

Вот он. Дом. Просто номер на почтовом ящике, прибитом к столбику у дороги. Но для меня это были не цифры. Это было клеймо. Знак, которым пометили клетку моего ангела. Дом спал. Темный, молчаливый, он казался вросшим в землю, как старый, больной зуб. Обычный дом на обычной улице, с аккуратно подстриженным газоном и ровным забором. И эта нормальность, эта буржуазная, самодовольная опрятность была отвратительнее любой грязи. Это был фасад. Ширма, за которой скрывалось преступление.

Я не подошел. Я перешел на другую сторону улицы и скрылся в тени больших, плакучих ив. Их ветви, свисавшие до самой земли, создавали идеальное укрытие. Я стал частью темноты, невидимым наблюдателем, призраком, вернувшимся на место своей самой страшной потери. Отсюда, из моего убежища, дом выглядел иначе. Он был не домом, но крепостью. Тюрьмой. Каждое темное окно было бойницей, из которой в любую секунду мог блеснуть вражеский взгляд.

Я ждал. Время потеряло свой привычный ход. Оно то сгущалось в тягучую, неподвижную массу, то неслось с лихорадочной скоростью. Я прислушивался. Не к звукам – к самой сути этого места. Я пытался почувствовать ее. Дышит ли она там, за этими стенами? Чувствует ли она мое присутствие, как я чувствую ее? Сердце мое билось ровно, холодно, как метроном, отсчитывающий секунды до приведения приговора в исполнение.

Внутри, я знал, спят они. Узурпаторы. Мужчина и женщина, которые легли в свои постели с чувством исполненного долга, украв чужое дитя и назвав его своим. Они учат ее своим словам, кормят своей пищей, навязывают ей свой плоский, правильный, безбожный мир. Они стирают меня из ее памяти, вытравливают, как пятно. И мысль эта была невыносимой, она жгла кислотой.

Я достал из кармана грязную ленту. В темноте я не видел ее цвета, но я чувствовал ее фактуру. Потертая, замусоленная, она была такой реальной, такой вещественной в этом призрачном мире. Это была нить, связывающая меня со всеми украденными, потерянными, замученными детьми. Это был мой мандат. Затем я коснулся пальцами газетной вырезки. Лицо девочки, пропавшей без вести. Это – то, что будет, если я промедлю. Если я позволю сомнению, этому червю, снова завестись в моей очищенной душе.

Внезапно в одном из окон на втором этаже вспыхнул свет. Желтый, прямоугольный, он разрезал темноту, как нож. Сердце мое замерло, а потом забилось с удвоенной силой. Там. Это ее комната. Должна быть ее. Зачем зажегся свет посреди ночи? Она проснулась? Ей приснился дурной сон? Она плачет? Или… она почувствовала меня? Она знает, что я здесь, что я пришел за ней?

Я впился взглядом в этот светящийся прямоугольник, пытаясь разглядеть хоть какое-то движение, хоть тень силуэта. Но окно было пустым. Оно просто горело, как желтый, безразличный глаз. Я представлял ее там. Сидящей на кровати, обхватив колени руками. Она ждет. Всю свою жизнь она ждала, сама не зная, кого. Она ждала того, кто придет и вырвет ее из этого уютного, фальшивого ада. И этот кто-то – я. Ее отец. Ее спаситель. Я, прошедший через круги чистилища, я, совершивший над собой кровавый обряд, чтобы стать достойным этой миссии.

Боль в затылке вспыхнула с новой силой, словно подтверждая святость моих мыслей. Это была моя стигмата. Знак моей избранности.

Свет горел минут десять, может, пятнадцать. Целую вечность. А потом так же внезапно погас. Дом снова стал темным, непроницаемым. Но для меня все изменилось. Это был знак. Сигнал. Безмолвный призыв, который я не мог не расслышать. Ожидание кончилось. Время наблюдения прошло.

Я поднялся. Колени затекли, тело одеревенело от холода и неподвижности. Я вышел из-под сени ив. Улица была пуста. Ни души. Лишь я и дом напротив. Я посмотрел на свои руки. Чистые. Гладкие. Руки хирурга, готового к операции.

Я шагнул на проезжую часть. Асфальт был холодным под подошвами моих стоптанных ботинок. Каждый шаг был выверен, продуман. Я шел не крадучись, но и не громко. Я шел с неотвратимостью судьбы. Я шел забрать то, что принадлежало мне по праву крови и по праву страдания. Я подошел к забору. Низкая калитка была не заперта. Она поддалась с тихим, жалобным скрипом. Этот звук был единственным, нарушившим ночную тишину. Для меня он прозвучал, как первый удар набатного колокола.

Глава восьмая

Земля во дворе была мягкой, влажной. Каждый мой шаг был бесшумен. Я был тенью, скользящей вдоль стены дома, и сама ночь, казалось, укрывала меня своим черным плащом. Воздух был густым, пахнущим мокрой травой и увядающими цветами. Этот запах, запах чужого, ухоженного сада, вызывал во мне приступ тошноты. Здесь все было ложью. Каждый лепесток, каждый аккуратно подстриженный куст – все это было частью огромного, дьявольского спектакля.

Я обошел дом кругом. Окна первого этажа были темны и непроницаемы. Где-то сзади, у черного хода, я наткнулся на детские игрушки, брошенные на траве. Маленькое пластмассовое ведерко. Лопатка. Резиновый мяч, тускло блестевший в лунном свете. Я замер. Эти предметы были материальным воплощением той жизни, которую у меня украли. Я мог бы играть с ней здесь, в этом саду. Я мог бы учить ее строить замки из песка. Но вместо меня это делал другой. Чужой. Я сжал кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Ненависть, холодная, чистая, как кристалл, наполнила меня, придавая сил.

Я вернулся к фасаду. Дверь была неприступна. Окна – тоже. Но я не собирался врываться с шумом. Мой путь был иным. Я поднял голову. Окно, горевшее недавно светом, было прямо надо мной. А рядом с ним, словно специально для меня, вилась по стене толстая, узловатая лоза дикого винограда. Это была лестница. Еще один знак. Провидение само указывало мне дорогу.

Я полез. Тело, измученное дорогой и голодом, казалось чужим, но повиновалось воле. Пальцы находили выступы на старой кирпичной кладке, цеплялись за грубую кору лозы. Я поднимался медленно, бесшумно, затаив дыхание. Подо мной – чужая, враждебная земля. Впереди – цель. С каждым метром я все дальше отрывался от этого мира, от его законов и правил. Я был над ним. Я был выше.

Вот и подоконник. Я замер, прижавшись к стене, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Оно стучало так громко, что, казалось, его стук должен был разбудить весь дом. Я заставил себя дышать ровно. Медленный вдох, медленный выдох. Я – машина. Я – инструмент. У меня нет эмоций.

Окно было приоткрыто. Узкая щель, в которую просачивался ночной воздух. И оттуда, из этой щели, доносилось самое страшное и самое прекрасное, что я слышал за все эти годы. Тихое, мерное дыхание спящего ребенка.

Она была там. В нескольких шагах от меня.

Я взялся за раму. Дерево было старым, рассохшимся. Я потянул. Окно поддалось, издав едва слышный, протяжный скрип. Я замер, превратившись в слух. Но в доме царила тишина. Никто не проснулся. Никто не услышал, как в их крепость, в их уютный мирок, проникла смерть. Или спасение. Для меня это было одно и то же.

Я протиснулся в комнату. Внутри было тепло и пахло чем-то сладким, молочным. Запах детства. На полу, в лунном свете, белел ковер. У стены – кукольный домик. На стуле – аккуратно сложенная одежда. И кровать. Большая, белая кровать, в центре которой, под одеялом, угадывался маленький комочек.

Я подошел. Я встал над ней, как жрец над алтарем.

Длинные светлые волосы разметались по подушке. Лицо, такое спокойное, такое безмятежное во сне, было мне незнакомо. Это было лицо чужой девочки. Но я знал, я чувствовал – это она. Моя кровь. Моя плоть. Просто время, этот безжалостный скульптор, изменило ее черты. Она была старше, чем в моей памяти. Но глаза… даже сквозь сомкнутые веки я чувствовал их. Это были те же глаза.

Я опустился на колени у кровати. Я хотел протянуть руку, коснуться ее волос, ее щеки. Но я не посмел. Мои руки, даже вычищенные, были грязными. Они вершили насилие. Они были руками безумца. Я не мог осквернить ее своим прикосновением.

Я просто смотрел. И в этой тихой, святой для меня минуте, время остановилось. Весь мой путь, все мучения, вся боль, вся кровь – все это было ради этого мгновения. Я нашел ее. Я здесь. И теперь я ее не отпущу.

Внезапно она шевельнулась во сне. Что-то пробормотала, неразборчиво, тоненьким, сонным голоском. И перевернулась на другой бок, лицом ко мне. Я отшатнулся, боясь, что она откроет глаза и закричит. Но она не проснулась. Ее дыхание снова стало ровным.

И тут я увидел. На тумбочке у кровати, рядом со стаканом воды, лежал маленький плюшевый медведь. Старый, затертый, с одним оторванным ухом.

Мой медведь. Тот самый, которого я подарил ей в больнице, в день, когда видел ее в последний раз.

Она его сохранила. Она помнила.

И тогда холодная, стальная броня, которую я с таким трудом выковал вокруг своего сердца, треснула. И из этой трещины хлынуло нечто горячее, обжигающее, похожее на слезы. Но я не плакал. Я не имел на это права. Я просто смотрел на этого медведя, на это доказательство ее любви, ее памяти, и понимал, что все было не зря. Я пришел не зря. И я сделаю то, что должен. Я заберу ее из этого плена. Любой ценой.

Глава девятая

Медведь. Этот жалкий, истерзанный комок плюша был не просто игрушкой. Он был заветом. Он был молчаливым свидетелем, пронесенным сквозь годы забвения, доказательством того, что нить не оборвалась. Она помнила. В глубине своей похищенной души, в самом потаенном ее уголке, она хранила этот осколок нашего прошлого. Она ждала.

И в этот миг холодная, расчетливая пустота в моей голове, та самая тишина, которую я принял за очищение, была пронзена. Не гулом, не голосом, но чувством. Острым, как игла, и горячим, как раскаленный уголь. Это была любовь, но любовь безумца – чувство, не согревающее, но испепеляющее, не созидающее, но требующее жертвы. Я больше не был судьей. Я был спасителем. И час спасения настал.

Я не мог ждать до утра. Утро – это их время. Время лжи, время фальшивых улыбок и овсяной каши. Время, когда они снова наденут на нее личину своей «нормальности». Я должен был действовать сейчас, под покровом ночи, в тот единственный час, когда мир принадлежит призракам, отверженным и мне.

Я поднялся с колен. Движения мои были медленными, ритуальными. Я должен был разбудить ее. Но как? Как явиться ей, не напугав? Я – чудовище из зеркала, я – призрак с обочины, я – человек, вырвавший из своей головы куски плоти. Но для нее я должен был стать ангелом-хранителем.

Я решил, что должен заговорить. Голос мой, отвыкший от слов, должен был прозвучать тихо, успокаивающе. Я должен был сказать ей: «Тише, милая. Это я. Папа. Я пришел за тобой».

Я наклонился над ней. Так близко, что мог чувствовать ее теплое, сонное дыхание на своей коже. Я протянул руку – ту самую, чистую, выскобленную руку, – и легонько коснулся ее плеча.

– Николь, – прошептал я.

Слово это, сорвавшись с моих губ, прозвучало в тишине комнаты, как выстрел.

Она вздрогнула. Дыхание ее сбилось. И медленно, мучительно медленно, ее ресницы дрогнули и приподнялись.

Первую секунду ее глаза, огромные, заспанные, были пусты. Они смотрели сквозь меня, не видя. Но потом зрачки сфокусировались. И я увидел, как в их бездонной, чистой глубине зарождается непонимание. Оно быстро сменилось тревогой. А затем, когда ее сонный разум наконец сложил воедино картину – ночь, тишина, незнакомый, страшный человек, склонившийся над ее кроватью, – ее лицо исказилось.

Я видел это так ясно, словно смотрел сквозь увеличительное стекло. Я видел, как ее губы приоткрылись, как расширились зрачки, как все ее маленькое тело напряглось, готовясь к одному-единственному, инстинктивному действию.

Я хотел сказать: «Не бойся!», но опоздал.

Крик, который вырвался из ее груди, был нечеловеческой силы. Он был тонким, пронзительным, полным такого первобытного, незамутненного ужаса, что, казалось, мог бы расколоть стены. Это был не крик узнавания. Не крик радости или печали. Это был крик существа, которое заглянуло в бездну и увидело там свой худший кошмар.

Она кричала, глядя на меня. На меня, ее отца, ее спасителя.

И в этот миг мой мир, такой ясный, такой логичный, такой безупречно выстроенный, рухнул. Она кричала не от радости освобождения. Она кричала от страха. Передо мной.

Я замер, оглушенный, растоптанный этим криком. Он был страшнее любого гула, любой боли. Он был приговором.

Дверь распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге, заливая комнату слепящим светом из коридора, стоял он. Мужчина. Высокий, в пижамных штанах, с заспанным, но уже искаженным яростью и страхом лицом. В руке он сжимал что-то тяжелое, блестящее.

Он увидел меня. Он увидел кричащего от ужаса ребенка.

И я, глядя в его глаза, понял все. Это не он был чудовищем. В его глазах чудовищем был я. Он был не тюремщиком. Он был защитником. И защищал он ее. От меня.

– Прочь! – прорычал он, и голос его был голосом зверя, защищающего свое потомство.

Но я не мог сдвинуться с места. Я стоял на коленях у ее кровати, в луче света, обнаженный, жалкий, пойманный, и смотрел, как моя дочь, мой ангел, ради которого я прошел через ад, тянется не ко мне, а к нему, к своему тюремщику, ища у него спасения. От меня.

Вся моя правда, вся моя миссия, все мое очищение – все обратилось в пыль, в злую, чудовищную насмешку. И в оглушительной тишине, наступившей после крика, я услышал самый страшный звук. Тихий, нарастающий гул. Он возвращался. И на этот раз он был не в голове. Он был везде.

Глава десятая

Время застыло. Оно сделалось густым, как смола, и в этой вязкой, неподвижной субстанции я был единственным, кто падал. Падал в бездонную, черную пропасть, открывшуюся прямо у меня под ногами. Крик моей дочери, моего ангела, был не веревкой, за которую можно было ухватиться. Он был камнем, привязанным к моей шее.

Человек с тяжелым предметом в руке – кажется, это была кочерга из камина, – стоял на пороге, как архангел с огненным мечом, но я не смотрел на него. Я смотрел на нее. На Николь. Она забилась в угол кровати, прижав к себе того самого плюшевого медведя, и ее маленькое тело сотрясалось от беззвучных уже рыданий. Она смотрела на своего защитника, на чужого мужчину, и во взгляде ее была мольба. Спаси. Спаси от него. От этого страшного, обритого, безумного существа. От меня.

Вся моя правда, выстраданная, выжженная каленым железом на собственной плоти, рассыпалась в прах. Все знаки – лента, сбитое животное, приоткрытое окно – были не знаками вовсе. Это был просто мусор. Просто случайности. А я, слепец, выстроил из этого мусора храм и молился в нем, не видя, что сам давно превратился в чудовище, обитающее под его сводами. Очищение было осквернением. Спасение – насилием. Любовь – ужасом.

Гул. Он вернулся не извне. Он родился в самой сердцевине моего существа. Это был не треск передатчика, не шепот преследователей. Это был грохот рушащихся стен моего разума. Это был вой пустоты, обнаружившей самое себя. И в этом грохоте я впервые за все это время услышал истину, и она была невыносима: я болен. Не просто проклят, не избран для миссии, а безнадежно, смертельно, грязно болен. И худшее, что может сделать больной – это пытаться лечить других.

– Убирайся, – снова прохрипел мужчина, делая шаг в комнату.

И я повиновался. Не ему. Но приговору, вынесенному криком моей дочери. Я попятился, как побитая собака. Мои ноги наткнулись на подоконник. Не оборачиваясь, я перевалился через него, неуклюже, жалко. Ветки винограда, что были мне лестницей в небо, теперь цеплялись за одежду, как костлявые руки, не желая отпускать меня из этого рая, ставшего моим личным адом. Я сорвался с высоты последнего метра и рухнул на мягкую, влажную землю.

Я вскочил и побежал. Не оглядываясь. Я не слышал, кричат ли мне вслед. Я не слышал ничего, кроме оглушительного, всепоглощающего рева в моей голове. Я бежал по спящим улицам, мимо темных домов, мимо аккуратных газонов. Я бежал от нее, от них, но больше всего – от самого себя. От того страшного открытия, которое я сделал в той залитой светом комнате.

Я выбежал на широкую улицу, ведущую из города. Фонари лили на асфальт мертвенный, желтый свет. В кармане что-то кололо бедро. Я на ходу вытащил руку. Скомканная газета. Грязная лента. Мои святыни. Мои улики. Мое безумие. Я разжал пальцы, и ветер подхватил их, отнес и бросил в придорожную канаву. Туда, где им и было место. В грязь.

Я шел, не разбирая дороги. Куда? Теперь не было «куда». Путь кончился, потому что не стало цели. Маяк погас, и вокруг остался лишь бескрайний, черный, штормовой океан. Я был пуст. Но это была не та благословенная, чистая пустота, которой я так домогался. Это была выжженная, мертвая пустота руин.

Впереди, из темноты, вынырнули два слепящих глаза. Фары. Они неслись на меня, и в их свете моя тень, длинная, искаженная, метнулась назад. Я остановился. Машина приближалась, и ее гул сливался с гулом в моей голове, становясь единой, финальной, всеобъемлющей нотой.

И я понял. Вот оно. Последнее очищение. Единственный способ заставить этот гул умолкнуть навсегда. Единственный способ стать по-настоящему чистым. До костей.

Я не бросился. Я просто сделал шаг. Один спокойный, твердый шаг навстречу свету.

В последнюю секунду, когда рев мотора стал оглушительным, я увидел в слепящем свете фар отражение в лобовом стекле. Изможденное, бритое, безумное лицо. Чудовище.

А потом был удар. И наступила тишина. Настоящая.