Глава 1
В стенах старой, видавшей виды, психиатрической лечебницы, где время, казалось, застыло, превратившись в густую, пахнущую хлоркой и отчаянием, субстанцию, доктор Фентон, молодой интерн, считал себя не врачом, а скорее… астрономом. Но объектами его изучения были не далёкие, холодные, звёзды, а внутренние, ещё более холодные и ещё более далёкие, вселенные, что скрывались за мутными, безразличными, глазами его пациентов. Он был картографом безумия, пытавшимся найти логику и структуру в тех причудливых, искажённых, ландшафтах, которые открывались ему в бессвязном, лихорадочном, бреду его подопечных.
Большинство из них были простыми, скучными, случаями, их миры были лишь уродливым, искажённым, отражением нашего. Но однажды, в лечебницу привезли его.
Его звали Джо Слейтер. Так, по крайней мере, было записано в сопроводительных бумагах. Он был одним из тех странных, вырождающихся, обитателей Катскильских гор, которые жили в почти полной изоляции от цивилизации, говорили на странном, архаичном, диалекте и, по слухам, хранили в своей крови память о вещах, которые человечество давно, и, возможно, к счастью, забыло.
Слейтер был не просто безумен. Его безумие было… иным.
Днём он был почти растением. Он сидел в углу своей обитой войлоком, палаты, и тупо, не мигая, смотрел в стену. Его лицо, грубое, асимметричное, было лишено всякого выражения. Он не реагировал ни на слова, ни на прикосновения. Он был пустой, выключенной, оболочкой.
Но ночью…
Ночью, он просыпался.
И он начинал говорить.
Но это была не речь. Это был поток. Поток образов, звуков, слов, которые не принадлежали ему. Его грубое, неграмотное, тело становилось рупором, транслятором для чего-то иного. Чего-то, что было бесконечно древнее, бесконечно умнее и бесконечно, вселенски, чуждо.
Он говорил о мирах, где не было ни верха, ни низа. О небесах, по которым плыли не облака, а живые, мыслящие, туманности. Он описывал существ, сотканных из чистого, холодного, света, которые общались не звуком, а изменением своей геометрии. Он говорил о музыке, которую издавали вращающиеся галактики, и о тишине, которая была не отсутствием звука, а присутствием чего-то огромного, тёмного и ждущего.
А ещё, он говорил о нём.
О враге.
В его ночном, лихорадочном, бреду, он, Слейтер, переставал быть Слейтером. Он становился… воином. Он был бестелесным, сияющим, сгустком энергии, который на протяжении эонов вёл бесконечную, отчаянную, войну. Войну против Алголя. Демонической звезды.
Он описывал битвы, которые разворачивались не в физическом пространстве, а в складках времени, в промежутках между измерениями. Он описывал, как он, на своём корабле из чистого света, преследует своего врага — тёмную, злобную, пожирающую свет, сущность, которая была живым воплощением энтропии и распада.
Доктор Фентон слушал. Он записывал. И он был заворожён.
Другие врачи, его старшие, более опытные, коллеги, лишь пожимали плечами. «Классическая мания величия», — говорили они. — «Компенсаторные фантазии. Этот жалкий, необразованный, горец во сне превращает себя в космического героя. Банально».
Но Фентон чувствовал, что это не так.
В этом бреду, в этих описаниях, была… логика. Была… физика. Чуждая, нечеловеческая, но безупречная, внутренняя, логика.
Он не мог быть простым вымыслом необразованного, деревенского, парня.
Фентон стал одержим Слейтером. Он проводил все ночи у его постели, записывая каждое слово, каждую фразу. Он начал изучать астрономию, пытаясь найти в его рассказах реальные, научные, соответствия.
И он их находил.
Слейтер, который в своей жизни не видел ничего, кроме своих гор, с поразительной точностью описывал расположение звёзд, туманностей, о которых стало известно лишь недавно, благодаря самым мощным телескопам.
Фентон понял, что он стоит на пороге величайшего открытия.
Он не просто слушал бред сумасшедшего.
Он слушал… прямую трансляцию.
Трансляцию из иной, далёкой, немыслимой, вселенной.
И он решил, что быть просто слушателем — недостаточно.
Он должен был… подключиться.
Глава 2
Идея была безумной, еретической, она нарушала все мыслимые каноны его профессии, но она казалась Фентону единственно верной, единственно возможной. Он рассуждал с холодной, почти пугающей, логикой: если сознание Слейтера, в состоянии сна, становится своего рода «приёмником», улавливающим сигналы из иного мира, то, возможно, и его, Фентона, сознание, можно настроить на ту же самую, чуждую, волну. Ему нужен был лишь инструмент, некий ментальный «резонатор», который позволил бы ему синхронизировать свои собственные, мозговые, ритмы с ритмами его пациента. И он, тайно от всех, в своей маленькой, заваленной книгами, лаборатории при лечебнице, начал конструировать этот инструмент.
Это был странный, уродливый, аппарат, собранный им из деталей старого электроэнцефалографа, индукционных катушек и сложной системы линз и призм. Он был похож на громоздкий, паукообразный, шлем, соединённый десятками проводов с таким же громоздким, гудящим, ящиком. Принцип его действия был прост и чудовищен: аппарат должен был считывать биоэлектрическую активность мозга спящего Слейтера, анализировать её, находить в ней доминирующую, «нечеловеческую», частоту, а затем, с помощью слабого, но постоянного, электромагнитного, поля, навязывать эту же самую частоту мозгу самого Фентона. Это была попытка не просто подслушать чужой сон, а войти в него, стать его соучастником.
Он ждал несколько недель, пока состояние Слейтера не ухудшилось до критического. Тело горца, истощённое этой внутренней, космической, войной, медленно угасало. Фентон знал, что у него осталось мало времени.
В одну из глухих, безлунных, ночей, когда лечебница погрузилась в сон, он привёз свою машину в палату Слейтера. Он действовал быстро, с точностью хирурга. Он закрепил один шлем на голове спящего, почти не дышащего, пациента. Другой — на своей собственной.
Он сел в кресло у его кровати. Его сердце бешено колотилось.
Он сделал глубокий вдох.
И нажал на кнопку.
Сначала не было ничего, кроме низкого, вибрирующего, гула, который, казалось, шёл не от машины, а рождался прямо у него в голове. Затем, перед его закрытыми глазами, начали вспыхивать и гаснуть цветные, геометрические, узоры, похожие на калейдоскоп.
А затем, он почувствовал, как его сознание, его «я», — отрывается.
Отрывается от его тела, от кресла, от комнаты, от всего привычного, земного, мира.
И он полетел.
Это был не полёт. Это было… падение.
Он падал сквозь бесконечную, чёрную, пустоту, пронизанную струнами серебристого, холодного, света. Он слышал музыку — ту самую, о которой говорил Слейтер, — музыку вращающихся галактик, величественную, холодную, безразличную.
И он увидел.
В центре этой пустоты, парил он.
Сгусток чистого, сияющего, голубого, света.
Это и был он. Тот, кто говорил устами Слейтера. Тот, кто вёл свою вечную, одинокую, войну.
Фентон, или то, что от него осталось, этот бестелесный, наблюдающий, разум, — он приблизился.
И он… понял.
Он понял, кем было это существо.
Это не был ни ангел, ни демон.
Это был… он сам.
Не Фентон. А та, изначальная, первозданная, сущность, которая когда-то, эоны назад, была его истинным «я».
Он вспомнил.
Он вспомнил, как он, и тысячи таких же, как он, сияющих, бестелесных, разумов, — жили в этой гармонии, в этой музыке, в этом свете.
А затем, пришёл он.
Враг.
Тот, кого они звали Пожирателем Света. Тёмная, хищная, аморфная, сущность из иного, ракового, измерения.
И началась война.
Он вспомнил, как они сражались. Как они гибли, их свет поглощался, их музыка замолкала.
И он вспомнил, как он, в одной из последних, отчаянных, битв, преследуя своего врага, был ранен. Его сияющая, энергетическая, форма была повреждена. И он, теряя свою суть, своё сознание, — начал падать.
Падать сквозь измерения. Сквозь миры.
И он упал.
Упал в этот, примитивный, грязный, хаотичный, мир.
И его ослабевшее, раненое, сознание, чтобы выжить, нашло себе пристанище.
Оболочку.
Тело.
Тело простого, неграмотного, горца, который в этот момент лежал при смерти от лихорадки.
Джо Слейтер.
Он не захватывал его. Он… слился с ним.
А его собственная, человеческая, душа, душа Фентона, — была лишь осколком. Крошечным, заблудшим, осколком его первоначальной, космической, сущности, который, по странной, ироничной, прихоти судьбы, тоже воплотился в этом мире, чтобы, в конце концов, встретиться с самим собой.
Всё это знание, вся эта чудовищная, вселенская, одиссея, — она пронеслась в его мозгу за долю секунды.
Он смотрел на это сияющее, ведущее свою последнюю, безнадёжную, битву, существо.
И он чувствовал его боль. Его усталость. Его одиночество.
— Я… — подумал он. — Я здесь.
И сияющая сущность, его истинное «я», — она его услышала.
Она повернулась.
И он увидел, как из её сияющего, голубого, сердца, к нему, к Фентону, протянулась тонкая, дрожащая, нить света.
Связь была установлена.
Два осколка одного целого, наконец, нашли друг друга.
Глава 3
В тот момент, когда нить света, протянувшаяся от сияющей, космической, сущности, коснулась его собственного, бестелесного, сознания, Фентон испытал нечто, для чего не было ни слов, ни аналогов в человеческом опыте. Это не было ни болью, ни наслаждением; это было… узнавание. Чудовищное, всепоглощающее, пронзающее до самых основ бытия, узнавание самого себя в этом ином, этом величественном и страдающем, существе. Его собственная, маленькая, человеческая, личность, со всеми её воспоминаниями, страхами и надеждами, казалась теперь не более чем крошечной, тусклой, искоркой рядом с этим ревущим, звёздным, пожаром.
Он почувствовал, как его втягивает, как его сознание, словно капля воды, падает в этот безбрежный, сияющий, океан. Он перестал быть Фентоном. Он снова становился им. Тем, кто вёл свою вечную, безнадёжную, войну. Он вспомнил всё: вкус пыли мёртвых галактик, холод пустоты между звёздами, музыку, которую поют чёрные дыры. И он вспомнил своего врага, того, кого он преследовал на протяжении эонов, — тёмную, аморфную, пожирающую свет, сущность, которая была не просто противником, а его онтологической противоположностью, его тенью, его вечным, неотступным, проклятием.
Но это слияние, это возвращение к своей истинной, первозданной, природе, имело свою цену. Тело Джо Слейтера, этот грубый, несовершенный, органический, сосуд, не выдержало. Оно было лишь временным, хрупким, убежищем, и теперь, когда его обитатель обрёл свою полную, космическую, мощь, оно стало ему не нужно. Фентон, находясь одновременно и в сияющей пустоте, и в душной, пахнущей хлоркой, палате, почувствовал, как жизненная сила покидает тело горца. Дыхание его стало прерывистым, сердцебиение — слабым, затухающим.
«...ухожу...» — пронеслось в его новом, объединённом, сознании. — «...тело... умирает... связь... рвётся...»
И он понял, что это — катастрофа. Его истинная, сияющая, форма была ранена, повреждена. Она не могла существовать без физической оболочки, без якоря в материальном мире. Смерть Слейтера означала и его, окончательную, смерть. Растворение. Аннигиляцию.
Он должен был найти новый сосуд. Немедленно.
И он был здесь.
Тело доктора Фентона.
Оно сидело в кресле, безвольное, с надетым на голову, уродливым, паукообразным, шлемом. Идеальный, пустой, готовый к заселению, контейнер.
«...нет...» — прошептала та его часть, что ещё была Фентоном. Та, что помнила солнечный свет, вкус хлеба, прикосновение человеческой руки.
«...ДА!» — ответила другая, бесконечно более древняя, и более сильная, часть. — «...война... не... окончена... я... должен... жить...»
И начался последний, самый страшный, бой. Бой, который развернулся не в космосе, а в душе одного человека.
Сознание Фентона, его маленькое, человеческое, «я», отчаянно сопротивлялось. Оно не хотело становиться тюрьмой для этого холодного, чуждого, космического, бога. Оно хотело жить. Просто жить.
Но оно было слишком слабо.
Он почувствовал, как его вытесняют. Как его собственную личность, его воспоминания, его любовь, его страхи, — всё это сжимают, комкают, как ненужную бумагу, и заталкивают в самый тёмный, самый дальний, уголок его собственного, разума.
Он кричал. Он умолял.
Но его никто не слышал.
Последнее, что он, как Фентон, осознал, — это как его место, место водителя в его собственном теле, — занимает оно.
Холодное.
Сияющее.
И бесконечно, вселенски, уставшее.
* * *
На следующее утро, медсестра, вошедшая в палату, нашла доктора Фентона сидящим в кресле. Шлем лежал на полу. Аппарат был выключен.
А на кровати, с умиротворённым, почти счастливым, выражением на своём грубом, крестьянском, лице, лежал мёртвый Джо Слейтер.
— Доктор Фентон? — испуганно спросила она. — Что… что здесь произошло?
Фентон медленно повернул голову.
И посмотрел на неё.
Это были его глаза. Его лицо.
Но взгляд…
Взгляд был другим.
В нём не было ни удивления, ни страха, ни даже усталости.
В нём была холодная, спокойная, бездонная, мудрость существа, которое только что вернулось с другой стороны вселенной.
— Ничего, — сказал он, и его голос был ровным, спокойным, абсолютно чужим. — Ничего особенного. Просто… эксперимент. Который, я бы сказал, увенчался полным, абсолютным, успехом.
Он встал.
Он подошёл к окну.
Он посмотрел на ночное, звёздное, небо.
Он не видел созвездий.
Он видел карту.
Карту своего поля боя.
И он знал, что его враг — всё ещё там.
Он ждёт.
— Война… — прошептал он сам себе. — Война продолжается.
Он больше не был Фентоном.
Он стал дозорным.
Вечным, одиноким, стражем, запертым в человеческом теле.
Обречённым вечно смотреть на звёзды, которые для всех остальных были лишь точками света.
А для него — были ранами.
И шрамами.
И обещанием новой, бесконечной, битвы.
Глава 4
Новая жизнь, или, вернее, не-жизнь, для сущности, заключённой в тело доктора Фентона, стала медленной, изощрённой, пыткой, в которой тюремщиком и заключённым был он сам. Днём он был вынужден играть роль. Роль доктора Фентона. Он ходил на работу в лечебницу, он разговаривал с коллегами, он делал вид, что интересуется их мелкими, человеческими, проблемами. Он был идеальным актёром; его холодный, аналитический, разум, который когда-то управлял потоками звёздной энергии, теперь с лёгкостью имитировал человеческие эмоции, которые он сам уже давно не мог испытывать. Он научился улыбаться, кивать, выражать сочувствие, и никто, никто из этих слепых, суетливых, созданий, не замечал, что перед ними — не человек, а идеально работающий, но абсолютно пустой, механизм.
Но по ночам, когда мир людей затихал, начиналась его истинная жизнь. Он запирался в своей маленькой, лаборатории, которая теперь стала его обсерваторией и его кельей, и он смотрел. Он смотрел в окуляр своего телескопа, но видел не планеты и не туманности. Он видел… его.
Врага.
Он видел его как тёмное, неправильное, пятно в районе звезды Алголь. Пятно, которое медленно, но верно, росло. Пожиратель Света продолжал свою работу. Он поглощал звёзды, он гасил галактики, он превращал живой, сияющий, космос в мёртвую, чёрную, пустыню.
А он, запертый в этой хрупкой, слабой, белковой, оболочке, — он не мог ничего сделать.
Он был воином, лишённым своего оружия. Он был богом, заточённым в тело муравья.
Единственное, что он мог, — это наблюдать. И ждать.
Иногда, в его сознании, он слышал тихий, испуганный, шёпот.
«…кто я?.. что происходит?.. выпустите меня…»
Это был он. Настоящий Фентон. Тот осколок человеческой души, который он запер в самом тёмном, самом глубоком, подвале их общего, разума.
Иногда, он из научного, холодного, любопытства, вступал с ним в диалог.
«Ты — это я», — думал он.
«…нет… я — человек… у меня была жизнь…»
«"Жизнь" — это лишь временная, нестабильная, химическая, реакция. А ты, и я, — мы нечто большее. Мы — вечны. Мы — часть войны, которая древнее, чем само время».
«…я хочу… умереть…» — шептал Фентон.
«Умереть нельзя, — отвечал он. — Можно лишь… измениться. А ты и я, мы уже изменились. Навсегда».
Он мучил Фентона не из жестокости. Он просто не знал, что такое жестокость. Он лишь констатировал факты.
Но его главное мучение было не в этом.
Главное мучение заключалось в том, что он… помнил.
Вместе с сознанием Фентона, он получил и его память.
Иногда, глядя на звёзды, он вдруг, против своей воли, вспоминал не космические битвы, а… другое.
Он вспоминал, как пахнет скошенная трава после дождя.
Он вспоминал вкус свежего, тёплого, хлеба.
Он вспоминал лицо своей матери, склонившееся над его детской кроваткой.
Эти воспоминания, эти бессмысленные, иррациональные, человеческие, эмоции, — они были для него ядом. Они были диссонансом в его холодной, космической, гармонии. Они были напоминанием о том, что он сам, его истинная, сияющая, сущность, — тоже когда-то была живой.
И он понял, что попал в ловушку.
В самую страшную из всех возможных.
Он был не просто воином.
Он был мавзолеем.
Мавзолеем, в котором были похоронены и простой горец Джо Слейтер, и молодой врач Фентон.
И он сам.
Та сияющая, гордая, сущность, которой он когда-то был.
Он был обречён.
Обречён вечно жить в этом чужом, человеческом, теле.
Обречён вечно смотреть на то, как его враг, Пожиратель Света, уничтожает его вселенную.
И обречён вечно вспоминать то, чего у него никогда по-настоящему не было.
Простую, короткую, хрупкую, и, как он теперь с ужасом понимал, — бесконечно, невыразимо, драгоценную, человеческую, жизнь.
Это был его ад.
Не из огня и стали.
А из памяти.
И тишины.
Комментариев нет:
Отправить комментарий