Глава I
Конец 1888 года застал Фридриха Ницше в Турине, в состоянии лихорадочного, почти нечеловеческого творческого экстаза. Это был пик его продуктивности, вершина, с которой предстояло сорваться в бездну. За несколько месяцев он завершил «Сумерки идолов», «Ecce Homo», «Ницше против Вагнера». Воздух вокруг него, в его скромной комнате на виа Карло Альберто, 6, казался наэлектризованным, густым от мыслей, готовых изменить мир.
Именно в этот период, в декабре, его переписка приобретает особый, тревожный характер. Это еще не откровенное безумие, но уже и не спокойная речь мыслителя. Это письма человека, стоящего на пороге великого события, которое, как он верит, вот-вот сокрушит старый мир.
Одним из его ключевых корреспондентов в эти дни был шведский драматург Август Стриндберг, в котором Ницше видел такого же, как он, бунтаря, «брата по духу». В письмах к нему уже сквозит плохо скрываемая мания величия.
«Я достаточно силен, чтобы расколоть историю человечества на две части», – пишет он Стриндбергу в начале декабря 1888 года. Эта фраза, еще облеченная в форму метафоры, уже содержит в себе зерно будущего обожествления.
Он отправляет Стриндбергу экземпляр «Ecce Homo», своей автобиографии с вызывающими, богохульными названиями глав («Почему я так мудр», «Почему я так умен», «Почему я пишу такие хорошие книги», «Почему я являюсь судьбой»). Это уже не самоанализ, а манифест, объясняющий себя человечеству.
Другой важный адресат – его верный друг, композитор Петер Гаст (Генрих Кёзелиц). В письмах к нему Ницше все еще обсуждает практические дела: корректуру, издание книг, свои музыкальные сочинения. Но и здесь тон меняется.
«Спой мне новую песню: мир преобразился, и все небеса возрадовались», – пишет он Гасту около 31 декабря 1888 года. Это уже не просто поэтическая фраза, а пророчество, объявление о начале новой эры, эры Диониса, которую он пришел возвестить.
Ницше чувствует, что его миссия как философа-разрушителя завершена. Теперь он готовится к своей новой, последней роли – роли реформатора мира.
Он пишет своему датскому «первооткрывателю» Брандесу письма, полные намеков на свое величие и грядущие потрясения. Он наслаждается запоздалой славой, которая приходит к нему из Скандинавии, но воспринимает ее уже не как литературный успех, а как первое признание своей божественной миссии.
«После того, как вы меня открыли, найти меня было не фокус; трудность теперь в том, чтобы меня потерять», – заявляет он, уже ставя себя в центр мироздания.
В этих последних декабрьских письмах разум еще борется с безумием. Ницше все еще подписывается своим именем. Он все еще говорит о книгах и музыке.
Но под поверхностью этих, казалось бы, связных текстов уже клокочет вулкан. Он пишет о «большой политике», о планах созвать в Риме собор европейских монархов, чтобы объявить войну Германской империи.
Он уже не просто философ, он – «первый имморалист», «философ Дионис». Он стоит на самом краю, занеся ногу над пропастью.
Его физические страдания – чудовищные головные боли, приступы тошноты, слабеющее зрение – достигают предела. Возможно, его разум, не в силах больше выносить эту боль, предпочел взорваться, чем медленно угасать.
Последние дни декабря 1888 года – это затишье перед бурей. Письма этого периода – это последние, отчаянные попытки его «Я» удержать целостность перед лицом надвигающегося космического безумия, которое вот-вот поглотит его без остатка.
Глава II: Я – Дионис, я – Распятый
Первые дни января 1889 года. Плотина прорвана. Разум Фридриха Ницше, словно перегоревшая лампа, вспыхивает в последний раз ослепительным, безумным светом и гаснет. Именно в эти дни, с 1-го по 6-е января, он пишет свои самые знаменитые, леденящие душу письма, вошедшие в историю как «Wahnzettel» – «записки безумца».
Он больше не подписывается своим именем. Теперь его подписи – «Дионис» и «Распятый» (Der Gekreuzigte). В его сознании эти два образа сливаются в одно целое, в его собственную, новую, ужасающую идентичность.
3 января он отправляет короткую, но оглушительную записку своему бывшему другу и кумиру, а теперь – главному антагонисту, Рихарду Вагнеру. В тот же день уходит письмо в Базель, к старому, уважаемому профессору истории Якобу Буркхардту, которого Ницше всегда почитал как образец ученого и человека. Это письмо – квинтэссенция его мегаломании, смешанной с трагической иронией.
«Дорогой господин профессор, в конце концов, я бы с гораздо большим удовольствием был базельским профессором, чем Богом; но я не решился зайти так далеко в своем личном эгоизме, чтобы ради него пренебречь сотворением мира», – пишет он.
Далее он сообщает Буркхардту, что он – Бог, создавший этот мир, и что он сверг папу и велел арестовать германского императора. Он подписывается всеми именами в истории.
Буркхардт, прочитав это, немедленно понимает, что случилась катастрофа.
Далее следует целый шквал писем, адресованных королям, кардиналам и бывшим друзьям. Он отправляет послание королю Италии Умберто I, вызывая его в Рим. Он пишет государственному секретарю Ватикана, кардиналу Мариано Рамполле. Он пишет декрет «Против дома Гогенцоллернов», который рассылает по всем европейским дворам: «Сим низвергается династия Гогенцоллернов… Я велю расстрелять молодого кайзера».
Каждое из этих писем – это акт творения нового мира, который происходит в его воспаленном мозгу. Он больше не описывает реальность, он ее декретирует.
Своим друзьям, Петеру Гасту и Францу Овербеку, он шлет лаконичные, повелительные записки, требуя немедленно прибыть в Турин. «Через два дня ты будешь у меня… Мир преобразился, ибо Бог на земле».
В этих текстах поражает не только содержание, но и тон. Это тон абсолютного, не подлежащего сомнению всемогущества. Он не просит, не убеждает – он приказывает. Он пишет Стриндбергу, что назначил его своим первым наместником на земле.
Физически он все еще находится в своей маленькой туринской комнате. Но в своем сознании он – в центре вселенной, в точке, откуда расходятся лучи, управляющие судьбами мира. Он – Распятый, потому что взял на себя все страдания мира, всю его мерзость и болезнь, чтобы искупить ее. Он – Дионис, потому что в нем ликует вечная, творящая и разрушающая сила жизни, преодолевшая мораль добра и зла.
Эти письма – не просто симптом болезни. Это последнее, чудовищное произведение Ницше, написанное уже не чернилами, а нервами и кровью. Это предсмертный крик его философии, доведенной до своего логического, невыносимого предела...
Глава III: Молчание
Письма, разосланные из Турина, подобно зажженным фитилям, достигают своих адресатов, вызывая ужас, недоумение и сострадание. В Базеле, 6 января 1889 года, Якоб Буркхардт, получив очередное послание, подписанное «Распятый», показывает его их общему другу, профессору теологии Францу Овербеку.
Овербек, верный, преданный, трезвомыслящий друг, читает письмо и мгновенно осознает весь масштаб трагедии. Не раздумывая ни минуты, он садится на ближайший поезд и мчится в Турин, чтобы спасти то, что еще можно спасти.
Пока Овербек в пути, в Турине происходит событие, ставшее символом окончательного коллапса. Утром 3 января (по другой, более распространенной версии, 5 или 6 января) Ницше выходит из своего дома на площадь Карло Альберто.
Он видит, как извозчик жестоко, с остервенением, хлещет кнутом свою старую, упрямую лошадь. Эта сцена обыденной жестокости становится последней каплей, переполнившей чашу его и без того перегруженного страданиями сознания.
С громким криком Ницше бросается к лошади, обвивает ее шею руками, рыдая, и целует ее морду, защищая от побоев. После этого он падает на землю без чувств.
Этот акт предельного, вселенского сострадания, сострадания не только к человеку, но и ко всему живому, становится публичной манифестацией его внутреннего слома. Философ, провозгласивший «волю к власти», падает, сраженный приступом безграничной жалости.
Когда Овербек, после долгой, тревожной дороги, 8 января прибывает в Турин и находит квартиру Ницше, он застает ужасающую картину.
Его друг встречает его, обнимает, но уже не узнает. Ницше то садится за фортепиано и с неистовой силой играет обрывки произведений Вагнера и свои собственные сочинения, то сворачивается в углу, как больной ребенок.
Он говорит бессвязно, называя себя то герцогом Кумберлендским, то покойным королем Виктором Эммануилом. Он поет, танцует, бормочет что-то на нескольких языках.
Овербек находит на столе последние, самые свежие записки – уже не письма, а лишь фрагменты, обрывки фраз, бессмысленные декреты, написанные на клочках бумаги. Коммуникация с миром прервана.
С огромным трудом Овербеку удается уговорить хозяина квартиры и врачей помочь ему забрать Ницше. Начинается мучительное путешествие обратно, в Базель.
В поезде Ницше то спокоен и апатичен, то впадает в буйство, пытаясь обнять всех пассажиров, видя в них своих учеников или врагов.
По прибытии в Базель, 10 января, его помещают в психиатрическую клинику. Диагноз врачей сух и безжалостен: «прогрессивный паралич».
Из клиники его забирает мать, Франциска Ницше. Происходит трагическое возвращение к истокам: бунтарь, ниспровергатель, Антихрист снова становится беспомощным сыном на руках у своей набожной, любящей матери.
Последние одиннадцать лет своей жизни, с 1889 по 1900 год, он проведет в состоянии полного умственного затмения, сначала в клинике в Йене, а затем на попечении своей сестры Элизабет в Веймаре.
Философ, чей голос гремел, как молот, умолкает навсегда. Письма прекращаются. Остается лишь пустота, тишина и медленное, биологическое угасание. Великая трагедия разума завершена.
Приложение.
Письма из Турина
(Августу Стриндбергу)
"Господин капитан, Мы с Вами два бессмертных – увидимся ли мы еще? Я не сомневаюсь, что увидимся, даже если, как сейчас, я вынужден проявлять к Вам недружелюбие. Я достаточно силен, чтобы расколоть историю человечества на две части. Ницше" (нач. дек. 1888)
(Августу Стриндбергу)
"Дорогой сэр, Посылаю Вам мою книгу, в которой под ужасным давлением высказана огромная любовь. Я только что прочел, в первый раз, Вашу трагедию «Отец» – я глубоко потрясен, это шедевр абсолютной смелости и простоты. Что касается «Бракосочетавшихся», то мне кажется, что я пожал Вам руку – мне, первому психологу женской вечности. Ницше" (7 дек. 1888)
(Петеру Гасту)
"Дорогой друг, Только что получил корректуру. Она великолепна. Я хотел бы, чтобы все мои книги выглядели так. Моя музыка, возможно, скоро понадобится. Я думаю о театральном представлении «Ecce Homo» в Мюнхене. Ницше" (11 дек. 1888)
(Карлу Фуксу)
"Дорогой доктор, Я получил Ваше письмо. Что касается ритмики, то я сам в этом вопросе сделал открытие, позволяющее довести ее до формулы. Это нечто, выходящее далеко за пределы музыки. Ницше" (16 дек. 1888)
(Францу Овербеку)
"Дорогой друг, «Ecce Homo» готов. Это нечто вызывающее, циничное, но в высшем смысле. Я сам – чудовище. Ницше" (18 дек. 1888)
(Георгу Брандесу)
"Дорогой друг, Война! Я нападаю только на то, что победоносно. «Дело Вагнера», «Сумерки идолов», «Ecce Homo» – все это написано за последние три месяца. Ницше" (20 дек. 1888)
(Петеру Гасту)
"Дорогой друг, Я получил Ваше чудесное рождественское письмо. Сегодня я решаю вопросы мировой политики. Ницше" (27 дек. 1888)
(Августу Стриндбергу)
"Eheu! Я не знаю, как мне теперь писать. Хотел бы я создать новый язык для такого рода душевных состояний. Ницше" (30 дек. 1888)
(Петеру Гасту)
"Спой мне новую песню: мир преобразился, и все небеса возрадовались. Ницше" (31 дек. 1888)
(Августу Стриндбергу)
"Я велел созвать в Риме съезд монархов, я собираюсь расстрелять молодого кайзера. До свидания! Ибо мы еще увидимся. Одно условие: Divorçons. Ницше Цезарь" (31 дек. 1888)
(Мальвиде фон Мейзенбуг)
"Моя дорогая и почтенная Мальвида, То, что происходит сейчас, не имеет аналогов. Я счастлив, как никогда. Ницше" (31 дек. 1888)
(Петеру Гасту)
"Моему маэстро Пьетро. Спой мне новую песню… Распятый" (1 янв. 1889)
(Козиме Вагнер)
"Ариадна, я люблю тебя. Дионис" (3 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Через два дня ты будешь у меня. Я уже заказал комнату. Распятый" (3 янв. 1889)
(Якобу Буркхардту)
"Дорогой господин профессор, В конце концов, я бы с гораздо большим удовольствием был базельским профессором, чем Богом; но я не решился зайти так далеко в своем личном эгоизме, чтобы ради него пренебречь сотворением мира. Я сверг папу и велел посадить его в тюрьму. Я – Прадо, я – также и отец Прадо, я смею сказать, что я также и Лессепс… Я – также и Шамбиж… Каждую осень я бываю на своих похоронах. Дионис" (4 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Дорогой друг, Я иду в свою комнату, беру два шага… и мир в восторге. Я был в Риме на своих студенческих похоронах… Распятый" (4 янв. 1889)
(Францу Овербеку)
"Дорогой друг Овербек, Тебе, и Буркхардту вместе с тобой, я дарю этот маленький знак любви. Я работаю над задачей, которая сотрясает мир. Дионис" (4 янв. 1889)
(кардиналу Мариано Рамполле)
"Моему почтенному и любимому сыну Мариано. Мир на земле. Распятый" (5 янв. 1889)
(королю Италии Умберто I)
"Моему любимому сыну Умберто. Мы встретимся в моем вечном городе Риме. Распятый" (5 янв. 1889)
(Георгу Брандесу)
"Я обнаружен. Распятый" (5 янв. 1889)
(Августу Стриндбергу)
"Qua Cuncta, qua Cuncta. Феникс" (5 янв. 1889)
(дому Гогенцоллернов)
"Сим низвергается династия Гогенцоллернов… Я велю расстрелять молодого кайзера. Распятый" (5 янв. 1889)
(Якобу Буркхардту)
"Мой дорогой господин Буркхардт, Это была маленькая шутка, из-за которой я позволяю себе скуку сотворения мира, включая и Вас. Я – Шамбиж, так как я тоже был приговорен к смертной казни… Я осудил всех антисемитов на расстрел. Распятый" (6 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Я тоже Бог, переодетый." (6 янв. 1889)
(Гансу фон Бюлову)
"Вам, первому музыканту Европы, я посылаю это." (6 янв. 1889)
(Козиме Вагнер)
"Что я пою, так это «Ариадна»." (6 янв. 1889)
(Августу Стриндбергу)
"Я велю созвать конгресс в Риме." (6 янв. 1889)
(Мета фон Салис)
"Мир преобразился, ибо Бог на земле." (6 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Моя комната – это храм." (6 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Я обнимаю Вас, Буркхардта и всех, кого я знаю." (6 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Я был Богом, но я отказался от этого." (6 янв. 1889)
(Якобу Буркхардту)
"Я возвращаюсь. Прочтите это письмо Козиме. Дионис" (6 янв. 1889)
(Петеру Гасту)
"Я видел себя в зеркале – никогда еще я не был так одет." (6 янв. 1889)
(Францу Овербеку)
"Я приговорен к казни. Дионис" (7 янв. 1889)
Комментариев нет:
Отправить комментарий