Хайдеггер и Ясперс. Карликовые титаны

Глава 1. Профессорская немощь

Если отвлечься от внутрицеховых интриг немецкой философии XX века и поместить фигуры Мартина Хайдеггера и Карла Ясперса в подлинно масштабный исторический контекст — рядом с Федором Достоевским и Фридрихом Ницше, — то оптический эффект оказывается безжалостным. Те, кто в университетских аудиториях казались великанами мысли, на фоне этих двух пророков мгновенно скукоживаются до размеров «кабинетных карликов». Разница между ними — это разница между лавой, вырывающейся из жерла вулкана, и гербарием, составленным из засушенных цветов на безопасном расстоянии от извержения.

Достоевский и Ницше не «занимались философией» — они были самой философией, воплощенной в плоти и нервах. Их мысль оплачена ценой, которая Хайдеггеру и Ясперсу даже не снилась. Достоевский стоял на эшафоте в ожидании расстрела, прошел через «Мертвый дом» каторги, пережил смерть детей и припадки эпилепсии, которые швыряли его на пол, открывая «секунды вечной гармонии». Ницше жил в абсолютном, космическом одиночестве, сгорая от физической боли и умственного напряжения, пока его разум не взорвался от невыносимой тяжести осознания «смерти Бога». Их тексты — это крик, это рана, это пророчество, написанное кровью.

На этом фоне Хайдеггер и Ясперс выглядят не мыслителями, а высококвалифицированными комментаторами чужой боли. Они — профессора. Это их главный диагноз и приговор. Они превратили экзистенциальный ужас, открытый Достоевским и Ницше, в тему для семинаров, в источник академической ренты и социальных привилегий.

Взглянем на Хайдеггера. Весь его пафос, весь его муторный, вымученный язык («Dasein», «постав», «просвет бытия») — это, по сути, попытка скрыть отсутствие той витальной энергии, которая была у Ницше. Ницше философствовал «молотом», разбивая скрижали; Хайдеггер философствовал лобзиком, выпиливая кружевные словесные конструкции. Там, где у Достоевского Иван Карамазов возвращает билет Богу из-за слезинки ребенка, Хайдеггер конструирует холодную, безлюдную онтологию, в которой нет места ни слезам, ни Богу, ни человеку, а есть только абстрактное «Ничто». Хайдеггер — это Ницше, лишенный страсти и смелости, Ницше, который вместо того, чтобы сойти с ума от ужаса, вступает в партию, чтобы сохранить ректорское кресло. Это мещанство, замаскированное под «глубину».

Ясперс выглядит еще более бледно рядом с русским гением. Ясперс всю жизнь писал о «пограничных ситуациях» — о вине, смерти, борьбе. Но сам он всю жизнь прожил в уютном профессорском доме, в окружении книг и комфорта. Его философия — это попытка «приручить» бездну, сделать её безопасной для бюргерского сознания. Когда читаешь «Записки из подполья» Достоевского, становится страшно и стыдно, потому что это правда о гнилом нутре человека. Когда читаешь Ясперса, становится скучно, потому что это бесконечное, правильное, дистиллированное рассуждение о том, как «надо» коммуницировать. Ясперс — это психотерапевт, который успокаивает пациента; Достоевский — это хирург, который режет по живому без наркоза.

И Хайдеггер, и Ясперс паразитировали на наследии титанов XIX века. Они взяли прозрения Достоевского и Кьеркегора, взяли безумие Ницше и упаковали это в строгие академические тома, пригодные для защиты диссертаций. Они «профессионализировали» трагедию. То, что для Кириллова в «Бесах» было ключевым вопросом, для Хайдеггера стало вопросом «бытия-к-смерти», теоретическим конструктом, который можно обсуждать за кафедрой в лыжном костюме.

Смехотворность этих фигур особенно видна в их претензии на «духовное водительство». Ницше был отвергнут современниками, он был изгоем. Достоевский был «политическим преступником». А Хайдеггер и Ясперс были респектабельными профессорами, которые очень заботились о своих пенсиях, тиражах и статусе. Их конфликт, их ссора, их переписка — это, в сущности, буря в стакане воды, ссора двух чиновников от философии.

Поэтому, когда мы ставим их рядом с Достоевским и Ницше, мы видим разницу между огнем и нарисованным очагом. Титаны XIX века сожгли себя, чтобы осветить тьму. Хайдеггер и Ясперс лишь грели руки у этого огня, делая вид, что они его контролируют. Они — карлики, взобравшиеся на плечи гигантов, но так и не увидевшие ничего, кроме собственных теней. И вся постмодернистская философия, выросшая из них, унаследовала эту родовую травму: страх перед реальной жизнью, подмененный бесконечной игрой в сложные слова.

Глава 2. Триумф Пустоты. Почему XX век выбрал шамана и проповедника?

Феномен превращения Хайдеггера и Ясперса в священных коров западной мысли — это не история развития философии, а история её деградации. Это симптом тяжелой интеллектуальной болезни, поразившей европейскую культуру в XX веке. Если мы проведем мысленный эксперимент и перенесем этих двух «титанов» в XIX век, в эпоху Гегеля, Шопенгауэра, молодого Маркса или Кьеркегора, их судьба предстанет в унизительном свете. В том столетии, где ценилась либо железная логика систем, либо пророческая искренность, Хайдеггера сочли бы косноязычным деревенским мистиком, не умеющим ясно излагать мысли, а Ясперса — сентиментальным пастором, ошибившимся дверью и попавшим на кафедру вместо амвона. Их бы просто не заметили. Но на руинах Европы XX века, потерявшей Бога и разум, именно эти фигуры оказались востребованы. Почему?

Случай Хайдеггера — это величайшая афера в истории мысли, триумф лингвистического шаманизма над смыслом. Культ Хайдеггера, который сегодня так яростно поддерживают разного рода «традиционалисты», «новые правые» и критики модерна, держится на одной простой вещи: на темноте. Хайдеггер изобрел уникальный способ скрывать банальность за непроходимой чащей неологизмов.

Если перевести его главный труд «Бытие и время» с «хайдеггеровского» языка на человеческий, мы получим набор трюизмов: «человек смертен», «мы заброшены в мир», «техника обезличивает», «надо помнить о смерти». Любой русский крестьянин или персонаж Толстого знал это без всякой онтологии. Но Хайдеггер упаковал эти простые истины в бронированный панцирь слов-монстров: Dasein (вот-бытие), Ereignis (событие/сбывание), Gelassenheit (отрешенность). Читатель, продираясь сквозь этот словесный мусор, начинает чувствовать себя причастным к какой-то тайной, элитарной мудрости.

Именно это привлекает к нему эпигонов. Хайдеггер — это философ для тех, кто не умеет мыслить ясно, но хочет чувствовать себя глубоким. Он создал «светскую теологию» для безбожного века. Он не требует веры, не требует логических доказательств (как Кант или Гуссерль), он требует «вслушивания в зов Бытия». По сути, это интеллектуальное шарлатанство. Хайдеггер продавал воздух, оформленный как «Священный Грааль». В XIX веке Шопенгауэр, который уничтожал Гегеля за меньшую туманность, просто размазал бы Хайдеггера как памфлетиста. Но в XX веке, когда люди устали от рационализма, этот темный лесной бормот, обещающий возвращение к «корням» и «почве», стал алкаемым дурманом. «Традиционалисты» видят в нем пророка, борца с либерализмом и техникой, упорно игнорируя тот факт, что его «философия» привела его к банальному приспособленчеству, а его «Черные тетради» полны пошлейшего, бытового шовинизма, недостойного даже лавочника, не то что мыслителя.

С Карлом Ясперсом ситуация иная, но не менее показательная. Если Хайдеггер — это лжепророк, то Ясперс — это лжеученый, возведенный в ранг мудреца. Пришедший из психиатрии, он так и не стал настоящим философом в строгом смысле слова. Его академический статус был раздут из-за вакуума, образовавшегося после войны. Германии нужен был «хороший немец», моральный авторитет, который отмыл бы нацию от позора. И Ясперс идеально подошел на эту роль.

Его философия — это бесконечное, рыхлое морализаторство. Он пишет о «коммуникации», о «шифрах трансценденции», о «философской вере». Но если копнуть глубже, там нет ни стального каркаса логики, ни прорыва в неизведанное. Это философия «здравого смысла», разбавленная водой гуманизма. Ясперс учит быть «хорошим человеком», «открытым к диалогу». Это прекрасно для воскресной проповеди или курса психотерапии, но для метафизики это ничтожно мало. В XIX веке, рядом с Ницше, который ставил на карту всё, или рядом с Кьеркегором, который требовал «прыжка веры», Ясперс выглядел бы как школьный учитель, бубнящий прописные истины.

Его «научность» была фикцией. Он занимался «экзистенциальным просвещением» — жанром, который позволяет говорить обо всем и ни о чем. Его трехтомник «Философия» — это памятник немецкой обстоятельности, где на тысяче страниц пережевывается то, что Достоевский выражал в одном абзаце монолога Ивана Карамазова.

XX век вознес их на пьедестал, потому что сам измельчал. После двух мировых войн, после ГУЛАГа и Освенцима, человечество оказалось слишком травмированным, чтобы воспринимать оголенный провод мысли Достоевского или Ницше. Ему нужны были суррогаты. Хайдеггер предложил суррогат мистики — темный, уютный, позволяющий сбежать от реальности в «языковой дом бытия». Ясперс предложил суррогат религии — безопасный, либеральный, без фанатизма и без Бога, но с «трансценденцией».

Они стали титанами в эпоху карликов. Их величие — это оптическая иллюзия, возникающая при отсутствии реального масштаба. Хайдеггер — это жрец, который забыл слова молитвы и заменил их нечленораздельным мычанием, которое толпа приняла за откровение. Ясперс — это врач, который, не умея вылечить больного, решил просто посидеть с ним рядом и поговорить о хорошем. Оба они — симптомы усталости европейского духа, который больше не может рождать ни великих систем, ни великих бунтов, а способен лишь производить бесконечные тексты о текстах, имитируя глубину там, где осталось только дно.

Глава 3. Рейтинг мертвецов. Триумф формы над духом и конец истории

Феноменальным аккордом в этой истории деградации философского вкуса и утраты масштаба может служить современная американская академическая статистика. Если открыть популярные ныне «рейтинги влиятельности философов» или списки «главных книг человечества», составляемые на кафедрах престижных университетов, можно обнаружить картину, которая вызвала бы гомерический хохот у любого образованного человека XIX столетия, если бы она не была столь пугающей. В этих табелях о рангах Мартин Хайдеггер стабильно занимает позиции выше Фридриха Ницше, а Пабло Пикассо в списках «гениев культуры» опережает Федора Достоевского. Этот гротескный дисбаланс — не просто ошибка статистики, это окончательный диагноз нашей эпохе.

Почему Хайдеггер оказался «важнее» Ницше? Ответ циничен и прост: Хайдеггер удобен для индустрии. Наследие Ницше взрывает мозг, оно требует от читателя экзистенциального перерождения. На Ницше трудно построить скучную академическую карьеру, потому что он не требует комментария. Хайдеггер же — это идеальный генератор текстов. Его темный, вязкий, искусственный язык создал миллионы рабочих мест для филологов и интерпретаторов. На расшифровке одного его термина можно написать десять диссертаций, получить гранты и профессорские ставки. Американская академия, превратившая философию в безопасный бизнес, выбрала Хайдеггера своим королем, потому что он — «технолог» мысли. Он дал метод (деконструкцию, герменевтику), но не дал огня. Современный мир ценит инструкцию выше откровения.

Ситуация с Пикассо и Достоевским еще более симптоматична. Пикассо — гений разрушения, мастер формы, циник, который разобрал лицо человека на кубики и треугольники. Он — икона XX века, века фрагментации и утраты целостности. Достоевский — гений духа, хранитель цельности человеческой души, мученик, искавший Бога. То, что современные рейтинги ставят деконструктора выше пророка, говорит о том, что цивилизация окончательно выбрала «эстетику» вместо «этики». Мы предпочитаем разглядывать интересные осколки в калейдоскопе (Пикассо), потому что боимся заглянуть в зеркало, где отражается наша грешная душа (Достоевский). Пикассо безопасен — это «искусство». Достоевский невыносим — это жизнь.

Этот перекос подводит черту под историей, которую мы рассматривали. История Хайдеггера и Ясперса — это история того, как в XX веке «профессионалы» победили «пророков». Мы живем в эпоху торжества посредственности, которая научилась искусно имитировать величие.

Карл Ясперс с его либеральным морализаторством стал иконой политкорректности.

Мартин Хайдеггер с его шаманским бормотанием стал иконой интеллектуального снобизма.

Они оба — идеальные герои для мира, который разучился верить.

В XIX веке мысль была равна судьбе мыслителя. В XX и XXI веках мыслитель становится «профессионалом», чтобы получить пожизненный контракт (tenure) и страховку. Хайдеггер, предавший друга ради карьеры и написавший тома зауми, чтобы скрыть свою пустоту, — это и есть подлинный герой нашего времени. Он доказал, что можно быть «великим философом», оставаясь мелким человеком. И современный мир, который сам стал мелким, но технологически сложным, с радостью узнал в нем себя.

Таким образом, культ Хайдеггера и забвение уроков Достоевского — это эпитафия европейскому гуманизму. Мы променяли бытие на «дискурс», совесть на «коммуникацию», а живую душу — на языковую игру. И в этом смысле «боевое содружество» Ясперса и Хайдеггера действительно победило: они создали философию, в которой очень много слов, но в которой совершенно нечем дышать.