Девятый Круг

Глава 1: Преддверие

В середине своего жизненного пути, Данте Алигьери, поэт, изгнанник и картограф человеческих грехов, оказался не в сумрачном лесу. Он оказался в месте, для которого в его языке, в его мире, не было названия.

Всё началось с книги. Не той, что он писал, а той, что он нашёл. В заброшенном монастыре, высоко в Апеннинах, он обнаружил в тайнике за алтарём гримуар. Он был переплетён не в кожу, а в нечто, что было одновременно и кожей, и деревом, и металлом. На его обложке не было ни букв, ни символов. Лишь сложный, парадоксальный, невозможный узор, который причинял боль глазам и разуму.

Данте, чьё воображение было вскормлено теологией и аллегориями, увидел в этом не просто узор. Он увидел… логику. Чуждую, нечеловеческую, но безупречную. Он провёл недели, изучая этот узор, пытаясь его расшифровать. Он понял, что это не рисунок. Это — замок. И ключ к нему — не сила, а понимание.

В одну из ночей, когда буря билась в стены монастыря, он, наконец, решил его. Он провёл пальцем по последней, самой нелогичной, самой парадоксальной линии.

И книга не открылась. Она развернулась. Комната, в которой он сидел, не исчезла. Она вывернулась наизнанку. Стены стали полом, потолок — стенами. Законы гравитации, перспективы, самого пространства — всё это было отменено.

А когда хаос утих, он стоял в центре бесконечного, уходящего во все стороны, коридора.

Стены, пол и потолок были не из камня. Они были из живой, страдающей, вечно перестраивающейся плоти. Он видел, как под тонкой, полупрозрачной кожей движутся мышцы, как пульсируют вены. Он слышал беззвучный, но оглушительный хор боли, который был не звуком, а фоном, самой тканью этого места.

И воздух… он был синим. Холодным, стерильным, пахнущим озоном и чем-то ещё — тонким, едва уловимым ароматом страданий, дистиллированных до состояния чистой эссенции.

Он был в Лабиринте. В преддверии. Во внешнем круге.

— Ты искал Ад, поэт, — раздался голос.

Голос был спокойным, глубоким, лишённым эмоций. Он шёл, казалось, отовсюду. Из синей мглы, из глубины коридора, к нему двинулась фигура.

Это не был Вергилий.

Фигура была высокой, андрогинной, облачённой в ритуальные одежды из чёрной, блестящей кожи, которые, казалось, были не надеты, а вросли в бледную, почти белую, плоть. Лицо было картой. Идеальной, симметричной картой, расчерченной тонкими, как волос, разрезами. А в узлах этой сетки, в точках пересечения, блестели головки длинных, тонких, серебряных булавок.

— Ты всю жизнь пытался нарисовать карту человеческих мук, — продолжал Геометр, останавливаясь в нескольких шагах от Данте. — Ты раскладывал грехи по полочкам. Ты выстраивал иерархии. Ты пытался найти логику в хаосе. Какая наивная, какая трогательная гордыня.

— Кто ты? — прошептал Данте, его разум, привыкший к аллегориям, был парализован этой буквальной, физической реальностью кошмара. — Ты… демон?

— «Демон», — существо на мгновение задумалось, словно пробуя слово на вкус. — Примитивный термин. Мы — не демоны. Мы — геометры. Мы — исследователи в дальней области опыта. А это, — он обвёл рукой бесконечный коридор, — это не Ад. Это всего лишь… граница. Таможня. Место, где мы встречаем тех, кто, как и ты, постучал в нашу дверь.

— Дверь… куда?

— Вниз, — просто ответил Пинхед. — Туда, где геометрия становится сложнее. Где боль — это не просто ощущение, а строительный материал. Где Порядок и Хаос ведут свою вечную, бессмысленную войну. Ты хотел увидеть Ад. Но чтобы увидеть его, ты должен быть… подготовлен. Твоя нынешняя, мягкая, хаотичная форма не выдержит даже взгляда на то, что находится ниже.

Он поднял свою руку, в которой, возникнув из воздуха, появилась цепь с прикреплённым к ней острым, изогнутым крюком.

— Мы не будем тебя наказывать, поэт. Наказание — это вульгарно. Мы… откалибруем тебя. Мы дадим тебе новые глаза, чтобы видеть. Новые нервы, чтобы чувствовать. Мы превратим твою душу из примитивной аллегории в безупречную, математическую формулу.

— Я… я не хочу, — пролепетал Данте, отступая.

— Желание — это первая иллюзия, от которой мы тебя избавим, — ответил Пинхед. — Твоё путешествие начинается. Твой спуск. Но ты не будешь просто спускаться. Ты будешь становиться каждым кругом, который пройдёшь.

Крюк со свистом рассёк синий, стерильный воздух.

И для Данте Алигьери мир, каким он его знал, — кончился.

Глава 2: Второй Круг

Первый удар крюка не принёс боли. Он принёс изменение.

Реальность Лабиринта, его синие, стонущие коридоры, — потекла. Она потеряла свою чёткость, свою структуру, и Данте почувствовал, что падает. Но не вниз. А вглубь.

Он падал сквозь слои, сквозь мембраны, и каждый слой сдирал с него что-то человеческое. Сначала — надежду. Потом — страх. Затем — любовь.

Когда падение прекратилось, он стоял в новом месте.

Это была библиотека.

Бесконечная, уходящая во все стороны, гигантская библиотека. Но стеллажи были не из дерева. Они были из кости. Бледной, отполированной до блеска. А книги… О, Боже, книги.

Они были переплетены не в кожу, а в человеческую плоть, на которой ещё можно было различить татуировки, шрамы, родимые пятна. На корешках, вырезанные прямо на коже, были имена. Не авторов. А тех, чья жизнь, чья память, была заключена внутри.

Воздух здесь был другим. Он не пах озоном. Он пах старым пергаментом, пылью и чем-то неуловимо-сладковатым, как запах увядших воспоминаний.

— Второй круг, — голос Пинхеда, его проводника, звучал теперь спокойнее, глуше. — Библиотека Скорби.

— Что… что это за место? — прошептал Данте, не в силах отвести взгляд от полки, на которой стояли тома с именами «Клеопатра», «Калигула», «Жанна д'Арк».

— Это — архив, — ответил Пинхед. — Когда душа, особенно душа сильная, страстная, умирает в вашем мире, она не всегда исчезает. Иногда она оставляет после себя отпечаток. Эмоциональный, информационный слепок. Мы собираем их. Мы каталогизируем.

— Зачем?

— Знание, — просто ответил Геометр. — Мы изучаем хаос. Мы изучаем ваше несовершенство. Каждая из этих книг — это история одной ошибки. История души, которая предпочла страсти — Порядку. Желания — Геометрии.

Данте подошёл к одному из стеллажей. Он провёл пальцем по корешку. Кожа была тёплой. Почти живой.

— Их можно прочесть?

— Можно, — ответил Пинхед. — Но не глазами.

Он взял один из томов. На нём не было имени. Лишь узор из шрамов. Он раскрыл его. Внутри не было страниц. Внутри была живая, пульсирующая, страдающая плоть. И когда книга раскрылась, в разум Данте хлынул поток.

Он был не Данте. Он был римским легионером, умирающим на снегу в Германии. Он чувствовал холод, впивающийся в его тело. Он чувствовал боль от раны. Он чувствовал тоску по дому, по жене, по детям.

Он закричал и отшатнулся. Видение исчезло.

— Каждая книга — это чья-то жизнь, — объяснил Пинхед. — Чья-то агония. Чья-то последняя, самая сильная, эмоция, записанная навечно. Мы — не просто библиотекари. Мы — коллекционеры. Коллекционеры боли.

— Но это чудовищно! — воскликнул Данте.

— Чудовищно — позволять этому знанию исчезнуть, — возразил Пинхед. — Чудовищно — позволять опыту раствориться в небытии. Мы сохраняем. Мы упорядочиваем.

Он подвёл Данте к огромному, высокому, как башня, стеллажу в центре зала.

— Это — особый отдел. Здесь — не просто люди. Здесь — поэты, философы, пророки. Те, кто, как и ты, пытался нарисовать карту мира.

Данте прочитал имена на корешках. «Гомер». «Платон». «Софокл». «Вергилий».

Он нашёл пустую полку. И на ней — одну-единственную, ещё не написанную, книгу. На ней не было имени. Но он знал, чья она.

— Ты видишь, поэт? — сказал Пинхед. — Твоё место уже готово. Твоя жизнь, твоя «Божественная комедия», твои страдания, твоя любовь — всё это станет лишь ещё одним экспонатом в нашей коллекции. Ещё одной историей о несовершенстве.

Он снова поднял свой крюк.

— Но прежде, чем ты займёшь своё место, ты должен быть очищен. Ты не можешь войти в нашу библиотеку, неся в себе свою собственную, хаотичную историю. Мы должны стереть её.

Крюк вонзился в висок Данте.

И он почувствовал, как его прошлое, его воспоминания о Флоренции, о Джемме, о его детях, о его изгнании, — всё это вырывают из него. Не как страницы из книги, а как нервы из тела. Он кричал, но его крик был беззвучен.

Когда всё кончилось, он стоял, пустой. Он помнил, кто он. Но он больше не чувствовал этого. Его биография стала для него чужой. Просто набором фактов.

— Урок окончен, — произнёс Пинхед. — Твоя память очищена. Теперь ты готов спуститься ниже.

Глава 3: Третий Круг

Падение было другим. Более глубоким. Более окончательным. Когда Данте снова обрёл себя, он стоял не в коридоре и не в библиотеке.

Он стоял на улице.

Над ним было небо. Но оно было не фиолетовым и не синим. Оно было цвета старого, гниющего мяса, и по нему, как вены, расползались чёрные, пульсирующие трещины.

А вокруг него был город. Гигантский, бесконечный, циклопический город, построенный не из камня, а из шрамов. Здания были похожи на колоссальные, уродливые келоидные рубцы, выросшие на теле некоего больного, страдающего титана. Улицы были не улицами, а глубокими, незаживающими ранами. Мосты, перекинутые через реки из чёрной, вязкой, как дёготь, жидкости, были похожи на хирургические скобы, грубо стягивающие края раны.

Воздух был пропитан запахом. Запахом антисептика, карболки, йода и, под всем этим, — тонким, сладковатым, тошнотворным запахом гангрены.

— Третий круг, — голос Пинхеда звучал теперь иначе. В нём не было холодной логики. В нём была гордость. Гордость творца, показывающего свой шедевр. — Наша столица.

— Но кто здесь живёт? — прошептал Данте, глядя на этот кошмарный, больной пейзаж.

— Живёт? — Пинхед почти усмехнулся. — Здесь никто не живёт. Здесь пребывают.

И Данте увидел их.

По улицам-ранам медленно, с достоинством, двигались фигуры. Это были сенобиты. Но не такие, как Пинхед или его братья. Это были иные. Бесконечное, чудовищное разнообразие форм, рождённых извращённой, но гениальной фантазией хирургов.

Он видел существо, у которого вместо рук были десятки тонких, как у пианиста, пальцев, и каждый палец заканчивался не ногтем, а крошечным, острым, как игла, скальпелем. Оно шло и, с безразличным видом, чертило на стенах-шрамах сложные, анатомические диаграммы. Он видел другое, похожее на гигантскую, ходячую клетку из рёбер, внутри которой, как маятник, раскачивалось огромное, пульсирующее, обнажённое сердце. Он видел сенобита, чья голова была заменена сложной конструкцией из латуни и хрустальных линз, которая постоянно вращалась, преломляя больной свет этого мира под невозможными углами.

Это был не город. Это был парад. Парад чудовищ. Парад тех, кто прошёл все стадии трансформации и стал… искусством.

— Это — те, кто познал, — объяснил Пинхед. — Те, кто не просто принял Порядок, но и научился творить его. Каждый из них — уникален. Каждый — живое произведение искусства, симфония плоти и стали, боли и геометрии.

— Но где же сам?... — спросил Данте, его разум, очищенный от смысла, теперь искал лишь структуру, иерархию.

— Ты всё ещё мыслишь своими примитивными, дуалистическими категориями, — ответил Пинхед. — Здесь нет одного правителя. Здесь есть принцип.

Он указал на самый центр города. Там, где сходились все улицы-раны, возвышалось не здание. Это было устройство. Гигантская, циклопическая, постоянно движущаяся, щелкающая, скрежещущая машина, состоящая из поршней, шестерёнок, цепей и лезвий. Машина, размером с гору. И она работала. Она медленно, неотвратимо, перемалывала что-то. В её гигантские, зияющие жерла, по конвейерам из кости, подавались души. Те самые, несовершенные, которые Данте видел в Лимбе. Те, что были пойманы в ловушку желания. Те, что утонули в болоте своего ума.

Машина затягивала их. И из её недр, с другой стороны, выходили не души. А материал. Чистая, дистиллированная, лишённая индивидуальности, эссенция страдания.

— Что это? — спросил Данте.

— Это — Великая Мельница, — ответил Пинхед. — Сердце нашего мира. Она перемалывает хаос в порядок. Она превращает ваши бессмысленные, индивидуальные страдания — в универсальное, чистое, полезное топливо.

— Топливо для чего?

Пинхед указал вверх. Над городом, в небе цвета гниющего мяса, висел он. Левиафан.

Теперь Данте видел его ясно. Великая Мельница была соединена с Левиафаном тысячами трубок, похожих на вены. И по этим трубкам, вверх, текла эссенция страдания, питая это чудовищное, парящее в небе, божество.

— Левиафан, — сказал Пинхед. — Повелитель Лабиринта. Абсолютный Порядок. Вечный Стазис. А мы — его нервная система. Его руки. Его жрецы.

Данте смотрел на эту чудовищную, богохульную картину. И он понял.

Ад — это не место наказания. Ад — это фабрика. Фабрика, которая перерабатывает души в пищу для безразличного, геометрического, вечно голодного бога.

— Это — третий урок, — сказал Пинхед. — Осознание тщетности индивидуального страдания. Осознание того, что твоя боль, твоя уникальная, драгоценная боль, — это всего лишь сырьё.

Он поднял свой крюк.

— А теперь… мы извлечём из тебя последнюю ересь. Идею о том, что твоя душа принадлежит тебе.

Крюк вонзился. И Данте почувствовал, как его «я», его самоощущение, его последняя точка опоры, — отрывается от него. Он перестал быть наблюдателем. Он становился объектом.

Глава 4: Четвёртый Круг

Когда его сущность снова обрела подобие формы, она находилась в месте, которое отрицало само себя.

Это не был круг. Это не была сфера. Это не было ничто из того, что его очищенный, но всё ещё человеческий по своей структуре, разум мог бы постичь.

Он был… между. Между стенами, которых не было. Под потолком, которого не было. На полу, которого не было.

Это было Не-Пространство. Место, где сама геометрия умирала. Здесь не было ни света, ни тьмы. Ни звука, ни тишины. Здесь была лишь одна-единственная, всепроникающая, фундаментальная константа.

ОШИБКА.

Он чувствовал её. Он был ею. Это был четвёртый круг. 

— Здесь, — голос Пинхеда был теперь не голосом, а чистой, лишённой всяких атрибутов, мыслью, — здесь обитают те, кто совершил единственный, по-настоящему непростительный, грех.

— Какой? — подумал Данте.

— Они предали Порядок.

И он увидел их.

Они не были фигурами. Они были уравнениями. Формулами. Которые не имели решения. Это были сенобиты. Бывшие сенобиты. Те, кто, подобно ему, прошёл все круги очищения. Те, кто познал высшую истину Порядка. И — отверг её.

Он увидел существо, которое когда-то было женщиной. Она, достигнув совершенства, вдруг вспомнила о своём ребёнке, оставленном в мире плоти. И это воспоминание, этот иррациональный, хаотичный импульс, — он стал ошибкой в её коде. И теперь она вечно, в этом не-пространстве, пыталась решить неразрешимое уравнение: как примирить Порядок Лабиринта с хаосом материнской любви.

Он увидел другого. Воина. Он, познав абсолютную гармонию боли, вдруг ощутил… жалость. Жалость к одной из своих жертв. И эта жалость, эта алогичная, бессмысленная эмоция, — она нарушила его структуру. И теперь он был заперт в вечном цикле, где он снова и снова наносил удар, и снова и снова чувствовал боль своей жертвы, как свою собственную.

Это был Ад для тех, кто в последний момент поддался человеческой слабости. Их наказание было не в боли. Их наказание было в противоречии. Они были живыми, вечно страдающими парадоксами.

— Предательство, — подумал Пинхед. — Это — высшая форма хаоса. Внесение ошибки в безупречную систему. Это — единственный грех, который не может быть переработан Мельницей. Он не может стать топливом. Он — яд.

Он подвёл Данте к самому страшному из этих парадоксов. Это был… он сам. Пинхед. Вернее, его возможность. Его потенциальное, альтернативное будущее.

Он увидел существо, неотличимое от своего проводника. С тем же лицом-картой, с теми же иглами. Но оно корчилось в беззвучной, ментальной агонии.

— Это — я, — подумала мысль Пинхеда. — Это — то, чем я мог бы стать. Если бы тот призрак, то эхо капитана Спенсера, — победило.

Данте смотрел на это. На агонию своего проводника, который ещё не совершил ошибки, но уже был наказан за неё.

И в его абсолютной, кристальной пустоте, в его очищенном сознании, — родилось нечто. Не мысль. Не чувство. А… выбор.

Он, лишённый воли, вдруг понял, что у него есть воля. Он мог остаться здесь, в этом преддверии небытия. Стать ещё одним парадоксом. Или…

— Это — твой последний, твой главный, урок, поэт, — мысль Пинхеда была напряжена до предела. — Ты видишь, чем кончается бунт. Чем кончается предательство. А теперь — выбирай.

Он не предлагал ему крюк. Он предлагал ему свободу. Свободу выбрать свою тюрьму. Остаться здесь, в аду парадокса. Или спуститься ниже. В объятия самого Левиафана.

Глава 5: Чёрная Звезда

Выбор, который предстоял Данте, не был выбором между добром и злом. Это был выбор между двумя формами вечности, двумя видами небытия.

Остаться здесь, в четвертом круге, означало сохранить остатки своего «я», своей индивидуальности, но обречь их на вечную, шизофреническую муку парадокса. Стать живым, страдающим противоречием, как и другие предатели Порядка.

Спуститься ниже означало сделать последний шаг. Окончательно отказаться от себя. Раствориться. Стать частью великого, безразличного механизма.

И Данте, в своей новообретённой, холодной, пустой логике, увидел единственно верное решение.

Противоречие — это форма хаоса. А он был очищен от хаоса. Он выбрал Порядок. Он выбрал падение.

Как только этот выбор был сделан, Не-Пространство вокруг него схлопнулось. Он снова падал. Но это было не падение. Это было слияние. Он летел в самый центр Лабиринта, в сердце самого Левиафана.

И он оказался там. Он висел в центре абсолютной, бесконечной, непроницаемой черноты. Здесь не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства.

Лишь он. И Он. Левиафан.

Но это не был гигантский, ромбовидный бог-машина. Это была… точка. Бесконечно малая, но обладающая бесконечной массой, точка сингулярности. Чёрная звезда, которая не излучала свет, а поглощала его. Она поглощала всё. Пространство, время, страдание, порядок, хаос.

Это и был бог этого мира. Абсолютный ноль. Конечная точка любой геометрии.

— Ты пришёл, — прозвучала в его сознании не мысль, а сама тишина. — Ты — последний.

— Я готов, — ответил Данте.

— Ты думаешь, что готов стать частью меня? Раствориться в моём покое? — спросила Тишина.

— Да.

— Ты ошибаешься.

И Левиафан показал ему.

Из точки сингулярности, невидимый и неосязаемый, исходил постоянный, вечный, тонкий, как игла, луч. Луч, состоящий не из света. А из идеи. Идея была проста.

«Всё — это я. Но я — это ничто. Следовательно, всё должно стать ничем».

Данте понял. Левиафан не был просто пассивным центром. Он был активным принципом. Принципом вселенской аннигиляции.

Лабиринт, сенобиты, Великая Мельница, перерабатывающая души в страдание, — всё это было не просто фабрикой. Это был механизм, созданный Левиафаном для одной-единственной цели. Собрать достаточно энергии, достаточно «топлива», чтобы совершить последний, великий акт. Схлопнуть не только свой мир, но и все миры. Вернуть всю реальность, всё бытие, в то докосмическое, первозданное состояние абсолютного небытия, из которого оно когда-то, по ошибке, родилось.

Он был не богом Порядка. Он был богом Смерти. Но не смерти как процесса. А Смерти как конечной, абсолютной, изначальной цели всего сущего.

— Я не могу сделать это один, — прозвучала Тишина. — Мне нужен детонатор. Сознание, которое прошло все круги, очистилось от всего, стало идеальной пустотой. Сознание, которое, слившись со мной, замкнёт цепь и запустит процесс Великого Схлопывания.

— Я… — начал Данте.

— Да. Ты. Поэт. Картограф. Тот, кто так стремился к структуре. Ты станешь последней точкой в величайшей из всех поэм.

И Данте, пустой, лишённый воли, лишённый «я», не мог сопротивляться. Он почувствовал, как его, его последнюю, крошечную точку сознания, — втягивает. Втягивает в эту чёрную, ненасытную, бесконечную звезду. Он летел.

И в последнее, бесконечно короткое, мгновение, перед тем как окончательно исчезнуть, в нём, в его абсолютной пустоте, вспыхнуло нечто.

Осколок. Крошечный, давно забытый, иррациональный осколок. Образ. Лицо Беатриче.

И это воспоминание, этот последний, ничтожный атом хаоса, в столкновении с абсолютным порядком Левиафана, — породил нечто новое.

Нечто, чего не было в плане.

Взрыв.

*   *   *

...Он очнулся в сумрачном лесу.

Он лежал на влажной, покрытой мхом, земле. Он был в своём теле. Человеческом. Смертном. Он был Данте Алигьери.

Он помнил всё. Он поднял голову. И увидел.

Лес был не просто лесом. Деревья изгибались под невозможными углами. С неба, которого не было, падал синий, холодный пепел. А в воздухе висел едва уловимый запах озона и дистиллированной боли.

Взрыв не уничтожил его. И не уничтожил Лабиринт. Он… слил их.

Трещина, разделявшая миры, — исчезла. Ад выплеснулся наружу. Не как армия демонов. А как… принцип. Как новая, чудовищная, парадоксальная физика. Мир не был разрушен. Он был переписан. 

Данте встал. Он был один. Но он знал, что это не так. Он знал, что где-то там, в этих новых, искажённых лесах, бродят ОНИ. Все те, кто когда-то был лишь кошмаром из иного мира.

А он был здесь. Заперт. В своём собственном, им же и созданном, новом Аду.

Он хотел нарисовать карту. И он, наконец, нарисовал. Но он оказался не картографом. А вечным, одиноким, проклятым жителем этой новой, чудовищной территории.