Nach Haus

Глава 1

Для профессора Артура Беркли, человека, чья жизнь была посвящена самому сухому, самому материалистическому, из всех знаний — палеонтологии, — мир всегда был не более чем архивом. Огромным, пыльным, кладбищем, где каждая скала, каждый слой осадочных пород, был лишь страницей, на которой природа, с безразличной, почти небрежной, точностью, записала свою долгую, кровавую, и, в сущности, бессмысленную, историю. Он читал эту книгу камня, он каталогизировал вымершие виды, он выстраивал их в строгие, эволюционные, ряды, и он находил в этом холодное, интеллектуальное, удовлетворение. Он верил в факты. В иерархию. В необратимость времени.

Всё изменилось в тот день, когда в глуши, в болотистой, низинной, части Ирландии, с небес упал метеор.

Это не было грандиозным, апокалиптическим, событием. Лишь несколько пастухов видели огненный след в ночном небе. Лишь один, старый, суеверный, фермер, нашёл на своём поле неглубокую, оплавленную, воронку.

Но то, что он нашёл в ней, заставило учёный мир, на несколько коротких, возбуждённых, недель, заговорить.

Это был не просто кусок железа или камня. Он был… другим.

Метеорит, вернее, то, что от него осталось, представлял собой странный, пористый, зеленоватый, кристалл, который, казалось, вибрировал, издавая едва уловимый, низкий, гул. Но самое странное было не это.

Внутри кристалла, как насекомое в янтаре, было нечто. Нечто, что было похоже на… рукопись. Это были тончайшие, почти прозрачные, пластинки, испещрённые микроскопическими, неизвестными, иероглифами, которые складывались в сложнейшие, спиралевидные, узоры.

Профессор Беркли, как ведущий специалист по древним формам жизни, был приглашён для изучения этого невозможного, артефакта.

Он заперся в своей лаборатории. Он провёл недели, месяцы, склонившись над микроскопом.

И он прочёл. Это был не алфавит. Это не были слова. Это была… память. Память, записанная не на бумаге, а в самой кристаллической, структуре.

Он понял, что этот метеорит — не просто камень, упавший с неба. Это — фрагмент иного, чужого, немыслимого, мира. Фрагмент тела, или, может быть, разума, некоего существа, которое, погибнув в какой-то космической, катастрофе, распалось на мириады таких вот, хранящих его память, осколков.

И эта память, эта история, которую он, с помощью своих мощных, линз, расшифровывал, — она была чудовищна.

Это была история мира, который был гораздо, гораздо, древнее, чем наш. Мира, где не было ни животных, ни растений в нашем понимании. Мира, где жизнь была… геологической.

Он читал о мыслящих горах, которые общались друг с другом, изменяя свою кристаллическую структуру. О реках из жидкого, разумного, кремния. О цивилизациях, которые строили свои города не из камня, а из времени.

И он читал о них. О тех, кто был венцом творения в том мире. О существах, которые были не телами, а… местами. Каждое из них было не индивидуумом, а целым ландшафтом. Целой, самодостаточной, экосистемой. Со своими холмами, реками, лесами.

И самым прекрасным, самым совершенным, из этих существ-миров, был тот, кого, или что, звали… Зелёный Луг.

Рукопись описывала его с восторгом, который был почти религиозным. Это было существо, состоящее из вечно зелёной, мягкой, травы, из тихих, прозрачных, ручьёв, из рощ, где росли деревья, на которых вместо листьев были тончайшие, поющие на ветру, колокольчики. Это был мир абсолютной, неизменной, гармонии. Мир покоя.

Но этот мир, как понял Беркли, был не просто идиллией. Он был… хищником. Он заманивал. Он звал. Он притягивал к себе другие, менее совершенные, блуждающие, сознания. И он… поглощал их. Не уничтожал. А ассимилировал. Растворял в своей вечной, зелёной, безмятежности. Превращал их страсти, их боль, их память — в часть своего пейзажа. В шелест травы. В звон колокольчиков.

Беркли читал, и его собственный, человеческий, разум, содрогался. Это была не просто история. Это было… приглашение.

Он чувствовал, как этот текст, эта чужая, древняя, память, — просачивается в него. Он начал видеть сны. Сны, в которых он шёл по бесконечному, вечно зелёному, лугу, под небом, в котором не было солнца, а был лишь ровный, мягкий, изумрудный, свет.

И он слышал тихий, мелодичный, звон. И он чувствовал… покой. Такой глубокий, такой абсолютный, такой желанный, покой, какого он никогда не испытывал в своём суетливом, человеческом, мире.

Он знал, что это опасно. Он знал, что он теряет себя. Но он не мог. И не хотел. Останавливаться.

Глава 2

Процесс был медленным, почти незаметным, как прорастание семени в глубине земли, но столь же неотвратимым. Днём профессор Беркли был всё тем же уважаемым, хотя и ставшим несколько рассеянным, учёным, который читал лекции, писал статьи и вёл споры с коллегами. Но его слова, его мысли, казалось, теряли свою прежнюю, чёткую, научную, структуру; он всё чаще сбивался, уходил в какие-то странные, поэтические, отступления, говоря о «памяти минералов» и «сознании ландшафтов», чем вызывал лишь вежливое, но снисходительное, недоумение. Ночью же, когда он оставался один, в тиши своего кабинета, его истинная, новая, жизнь, вступала в свои права.

Он больше не нуждался в микроскопе, чтобы читать рукопись. Текст, который он когда-то с таким трудом расшифровывал, теперь жил внутри него. Он мог закрыть глаза и видеть эти сложные, спиралевидные, иероглифы, горящие в темноте, как зелёные, фосфоресцирующие, письмена. И он не просто читал их; он чувствовал. Он чувствовал ту древнюю, нечеловеческую, тоску существа-мира, которое, будучи разорванным на части, теперь, в виде своих бесчисленных, метеоритных, осколков, блуждало по вселенной, ища и зовя, пытаясь снова собрать себя воедино.

Его сны о Зелёном Луге стали его второй, а вскоре — и первой, реальностью. Он проводил в них всё больше и больше, времени. Просыпаясь утром, он чувствовал не облегчение, а горькое, тоскливое, разочарование, подобное тому, что испытывает изгнанник, которому приснился дом. Его собственный, реальный, мир, казался ему теперь блёклым, серым, двухмерным, и невыносимо, оглушительно, шумным.

Он начал меняться.

Сначала это заметили другие. Его ассистент, молодой, бойкий, парень, с удивлением отмечал, что профессор стал невероятно молчаливым и неподвижным. Он мог часами сидеть в своём кресле, глядя в одну точку, и на его лице была слабая, отстранённая, почти блаженная, улыбка.

Затем, он начал замечать это сам.

Однажды, порезав палец о край бумаги, он с удивлением увидел, что из ранки выступила не кровь, а капля густой, зеленоватой, похожей на древесный сок, жидкости.

В другой раз, взглянув в зеркало, он увидел, что его глаза, всегда бывшие обычного, серого, цвета, — приобрели глубокий, изумрудный, оттенок.

И его кожа… она стала прохладной на ощупь, а её текстура начала напоминать не человеческую кожу, а скорее… кору молодого, гладкого, дерева.

Он не испугался. Он, как учёный, лишь с холодным, отстранённым, любопытством, зафиксировал эти изменения в своём дневнике. «Процесс ассимиляции, — писал он, — очевидно, не является чисто ментальным. Информационная матрица, содержащаяся в метеорите, воздействует и на физическую, белковую, структуру носителя, медленно, но верно, перестраивая её, делая её более… созвучной. Более… гармоничной. Человеческое тело, в его нынешнем, хаотичном, виде, является диссонансом. И система пытается этот диссонанс устранить».

Он перестал есть. Пища казалась ему грубой, мёртвой, материей. Он обнаружил, что может питаться иначе. Он просто ставил на свой стол стакан с чистой, водой, и садился рядом. И он чувствовал, как влага, сама, медленно, просачивается в него через кожу. Как растение.

Он терял свою человечность. Но он не видел в этом трагедии. Он видел в этом… эволюцию. Переход на новую, более совершенную, более гармоничную, ступень бытия.

Его память, его человеческая, память, — она тоже начала увядать. Он забыл имя своей первой, детской, любви. Он забыл вкус материнского молока. Он забыл лицо своего отца. Все эти образы, все эти воспоминания, которые когда-то составляли его «я», теперь казались ему лишь бессмысленным, назойливым, шумом.

Единственное, что имело значение, — это то, другое, воспоминание. Воспоминание о вечном, зелёном, покое. И о тихом, мелодичном, звоне. Звоне, который звал его домой...

Глава 3

Конец наступил не как трагедия, а как логическое, долгожданное, завершение медленного, органического, процесса. Однажды утром, после ночи, которую он почти целиком провёл там, в своих зелёных, безмятежных, снах, профессор Беркли проснулся с ясным, кристальным, и абсолютно, нечеловеческим, пониманием того, что он должен сделать. Его человеческая часть, тот маленький, испуганный, островок сознания, который ещё цеплялся за свою индивидуальность, — она почти полностью растворилась, оставив после себя лишь одну, последнюю, функцию: совершить финальный, переход.

Он встал с кровати. Его движения были плавными, медленными, лишёнными всякой человеческой, суетливой, резкости. Он подошёл к окну, и впервые за много месяцев, яркий, утренний, солнечный, свет не вызвал в нём раздражения. Он смотрел на суетящийся, живущий своей шумной, хаотичной, жизнью, город, и он не чувствовал ни отвращения, ни превосходства. Он чувствовал лишь… сострадание. Глубокое, безграничное, почти божественное, сострадание к этим несовершенным, страдающим, мечущимся, формам жизни, которые были заперты в тюрьме своего собственного, индивидуального, бытия, и которые никогда не познают того абсолютного, растворяющего, покоя, что ждал его.

Он больше не был ни учёным, ни человеком. Он стал… садовником. И он должен был посадить последнее, самое важное, семя. Себя.

Он вышел из дома. Он двигался по улицам, и люди, казалось, не замечали его, или, вернее, их взгляд скользил по нему, не задерживаясь, словно он был не человеком, а частью пейзажа — деревом, тенью, порывом ветра.

Он покинул город.

Он шёл несколько дней, не чувствуя ни усталости, ни голода. Он шёл, ведомый не зрением, а тем внутренним, безошибочным, компасом, который тянул его к месту, где земля была наиболее восприимчива, где её связь с тем, иным, миром, была сильнее всего.

Он вернулся. Обратно, в ту самую, болотистую, низину в Уэльсе, где всё началось. Он нашёл ту же самую, поляну. Тот же, древний, поросший мхом, менгир. Он подошёл к нему. И он начал свою последнюю, безмолвную, молитву...

Он не складывал руки, не бормотал слов. Он просто… вспоминал. Он сосредоточил всю свою волю, всё своё сознание, на одном-единственном, образе. На образе Зелёного Луга.

Он вспоминал шелест его вечнозелёной, травы. Он вспоминал звон его хрустальных, колокольчиков. Он вспоминал ровный, изумрудный, свет его неба.

И мир вокруг него начал меняться...

Серое, уэльское, небо, начало зеленеть. Бурая, болотная, почва, под его ногами, начала покрываться мягким, изумрудным, мхом. Воздух наполнился тихим, мелодичным, звоном.

Он не сходил с ума. Он, своей сконцентрированной, волей, своей памятью, которая была уже не его, а памятью метеорита, — он проецировал тот, другой, мир, на этот. Он создавал… проход.

Когда трансформация была почти завершена, когда его поляна почти стала точной копией того, другого, места, он сделал последнее. Он лёг. Он лёг на мягкий, изумрудный, мох, раскинув руки.

Он закрыл глаза. И он… пустил корни. Это не было метафорой. Он физически, на уровне клеток, на уровне атомов, почувствовал, как его тело, его новая, растительная, сущность, — начинает врастать в землю.

Его ноги становились корнями, уходящими вглубь, в тёплую, влажную, почву. Его руки становились ветвями, тянущимися к новому, изумрудному, небу. Его кожа становилась корой. Его кровь, эта густая, зелёная, жидкость, — застывала, превращаясь в сок.

Он переставал быть индивидуумом. Он становился частью. Частью ландшафта. Частью вечного, безмятежного, зелёного, покоя.

Он больше не был Артуром Беркли. Он стал… деревом. Странным, неизвестным, деревом, которое росло в центре этой аномальной, невозможной, зелёной, поляны.

Иногда, очень редко, заблудившийся пастух или охотник, случайно набредал на это место. Они не видели в нём ничего особенного. Лишь странную, тихую, поляну, где трава была почему-то зеленее, а воздух — чище. И где всегда, даже в полном безветрии, слышался тихий, мелодичный, успокаивающий, звон.

Они садились под этим странным, одиноким, деревом, чтобы отдохнуть. И они засыпали. И во сне, они видели его. Бесконечный, вечно зелёный луг. И они больше никогда не просыпались...