Колыбель для обреченных

Глава 1

Январь 1873 года накрыл Лондон саваном из желтого, удушливого тумана, в котором газовые фонари казались воспаленными глазами неизвестных тварей, подглядывающих за грешным городом. В доках, где Темза, черная и густая, как венозная кровь, лизала гнилые сваи, стоял клипер «Нортфлит». Это было старое, но еще крепкое деревянное судно, построенное в те времена, когда корабелы вкладывали душу в каждый дюйм тиковой обшивки, но теперь, в сумерках своей карьеры, его благородные обводы скрывали под собой убожество и тесноту плавучей тюрьмы.

На его борту готовились к отплытию в далекую, почти мифическую Тасманию триста семьдесят девять душ. Это были не искатели приключений, не романтики и не колонизаторы, а отверженные викторианской эпохи — рабочие, землекопы, железнодорожники, целые семьи с грудными детьми, бегущие от нищеты закопченных городов Англии в поисках земли обетованной. Они продали свои жалкие пожитки — оловянную посуду, старую мебель, отцовские часы, — чтобы купить билет в трюм, где им предстояло провести три месяца в условиях, граничащих с пыткой.

«Нортфлит» был перегружен. В его чреве, помимо человеческого груза, покоились триста сорок тонн железнодорожных рельсов — холодных, тяжелых железных змей, уложенных в нижнем трюме. Этот груз был проклятием для деревянного судна. Рельсы делали его остойчивость «жесткой», резкой. При качке такой корабль не переваливается плавно с волны на волну, а дергается, как эпилептик в припадке, изматывая корпус и вытрясая душу из людей. Кроме того, любой опытный моряк знал: в случае пробоины этот металл утянет судно на дно быстрее, чем камень на шее утопленника, не оставив ни единого шанса на спасение.

Атмосфера на борту была пропитана той особой, нервной меланхолией, которая всегда сопровождает эмигрантские рейсы. Люди прощались с берегом, зная, что, скорее всего, никогда его больше не увидят. Женщины плакали, прижимая к груди детей, завернутых в грубые шали, мужчины курили дешевый табак, сплевывая в мутную воду реки с мрачной решимостью. Сам корабль, казалось, чувствовал свою судьбу. Его доски скрипели жалобно, даже стоя у причала, а в запахе смолы, дегтя и немытых тел примешивался какой-то неуловимый, сладковатый дух тлена, который заставлял корабельных крыс нервно бегать по канатам.

Капитан Эдвард Ноулз был молод — всего тридцать лет. Для капитана клипера это возраст расцвета, но в его глазах уже поселилась тень усталости, свойственная старикам. Это был его медовый месяц, и он, нарушив старое и мрачное морское суеверие, взял в рейс свою молодую жену, Фредерику. Она была на борту, обустраивая их каюту, пытаясь создать иллюзию домашнего уюта среди хаоса подготовки, вешая занавески на иллюминаторы и расставляя книги. Ноулз любил ее безумно, и эта любовь делала его уязвимым. Капитан должен быть женат только на море, а двоеженство океан не прощает, требуя за измену самую высокую плату.

13 января буксиры потянули «Нортфлит» вниз по реке. Путешествие началось под знаком беды. Погода, словно сговорившись с судьбой, испортилась сразу же, как только они покинули устье Темзы. В Ла-Манше их встретил юго-западный шторм — встречный, злой, ледяной. Клипер неделю бился против ветра, пытаясь выйти в Атлантику, но стихия швыряла его обратно, как надоевшую игрушку. Паруса рвались с пушечным грохотом, снасти обледенели, превратившись в стеклянные канаты, режущие руки матросов. Пассажиры в трюмах, измученные морской болезнью, лежали вповалку на нарах, моля о передышке или о смерти.

Ноулз, видя страдания людей и понимая, что идти дальше — безумие, принял решение встать на якорь. Он выбрал рейд Дандженесса — обширную акваторию у мыса на побережье Кента, где суда часто пережидают непогоду. Это было безопасное место, своего рода морской отель под открытым небом, где корабли могли зализать раны и дождаться попутного ветра.

22 января, в среду, «Нортфлит» бросил якорь в трех милях от берега. Глубина здесь была небольшой, дно — хороший, держащий песок. Вокруг них стояли на якорях десятки других судов — шхуны, бриги, пароходы, все прятались от шторма, который, казалось, решил взять перерыв, чтобы набраться сил для нового удара.

Вечер опустился на рейд мягко и тихо, словно бархатный занавес. Ветер стих. Море успокоилось, лишь ленивая зыбь покачивала корпуса кораблей, убаюкивая их скрипучей колыбельной. Небо очистилось, но луны не было. Тьма была густой, чернильной, осязаемой. В этой тьме, как светлячки на болоте, загорелись якорные огни судов. Это было красивое, умиротворяющее зрелище — сотни огоньков, качающихся в такт дыханию океана, а вдали — мощный луч маяка Дандженесс, разрезающий ночь своим вращающимся оком, словно циклоп, охраняющий свои владения.

На борту «Нортфлита» воцарился долгожданный покой. Пассажиры, измученные неделей болтанки, наконец-то смогли поесть горячей пищи и уснуть. Кто-то играл на скрипке на палубе, грустная мелодия плыла над водой, смешиваясь с плеском волн. Кто-то писал письма при свете тусклых ламп, надеясь отправить их с лоцманским катером. Капитан Ноулз приказал выставить усиленную вахту. Он был осторожен, возможно, слишком осторожен. Он знал, что рейд Дандженесса — это оживленный перекресток, где пути судов пересекаются в опасной близости.

— Повесьте самый яркий фонарь, боцман, — сказал он, глядя в черноту ночи с мостика. — Я хочу, чтобы нас видели за милю. Пусть он горит, как звезда.

Боцман выполнил приказ. На фор-штаге был поднят большой масляный фонарь с полированным рефлектором. Он горел ярко, белым, чистым светом, далеко разбрасывая лучи, разрезая тьму своим сиянием. Этот свет был символом безопасности, маяком надежды для спящих в трюме людей, обещанием, что ночь пройдет спокойно и утро принесет попутный ветер. Они верили, что этот огонь — их защитник, их ангел-хранитель, отгоняющий зло, скрывающееся во тьме.

Но они жестоко ошибались. В мире, где правит слепой случай, свет не всегда спасает — иногда он лишь привлекает хищников. Яркий огонь «Нортфлита» стал не щитом, а мишенью. Где-то там, в черной бездне пролива, уже разгорались топки парохода, который несся сквозь ночь, слепой и глухой к законам моря, ведомый рукой рока, чтобы превратить этот мирный вечер в кровавую баню и доказать, что надежда — самая жестокая из всех иллюзий.

Глава 2

Ночь 22 января опустилась на пролив Ла-Манш плотной, осязаемой пеленой, скрыв горизонт и стерев границу между черным небом и черной водой. На рейде Дандженесса царила та особенная, обманчивая тишина, которая бывает перед катастрофой. Сотни судов, застигнутых штилем или пережидающих непогоду, стояли на якорях, покачиваясь на мертвой зыби. Их якорные огни — красные, зеленые, белые — мерцали в темноте, создавая иллюзию гигантского, уснувшего на воде города, города призраков, где улицы сделаны из волн, а дома — из просмоленного дерева и ржавого железа.

На борту «Нортфлита» жизнь замерла. Большинство пассажиров, измотанных недельной качкой и теснотой, спали в своих узких койках в душном трюме, где воздух был густым от дыхания сотен людей. Сквозь сон они слышали привычные звуки корабля: скрип переборок, плеск воды о борт, редкие шаги вахтенных на палубе. Эти звуки успокаивали, создавая ложное чувство защищенности. Корабль казался им крепкой крепостью, неприступной для внешней тьмы.

Капитан Ноулз не спал. Он стоял на юте, кутаясь в шинель от сырого холода, и вглядывался в ночь. Тревога, не имеющая рациональной причины, грызла его сердце. Все было сделано по уставу: якорь держал крепко, вахта выставлена, огни горят. Но инстинкт, выработанный годами в море, шептал ему, что опасность где-то рядом. Он смотрел на огонь маяка Дандженесс, который ритмично, каждые несколько секунд, прорезал тьму своим мощным лучом, словно глаз циклопа, ищущий жертву.

— Свет горит ясно, сэр, — доложил вахтенный офицер, подойдя к капитану. — Видимость до мили.

Ноулз кивнул. Якорный огонь «Нортфлита» действительно был великолепен. Огромный масляный фонарь с полированным рефлектором висел на фор-штаге, заливая бак холодным белым сиянием. Он был ярче, чем у любого другого судна на рейде. Он кричал в темноту: «Я здесь! Я большой! Не подходи!». Это был свет гордости и предостережения.

Но в ту ночь море принадлежало не гордым парусникам, а новым хозяевам — пароходам. Железным монстрам, изрыгающим дым и искры, которые презирали ветер и шли напролом, полагаясь на мощь своих машин.

Где-то вдали, на западе, появился еще один огонек. Сначала он был похож на низкую звезду, едва отличимую от других. Но он двигался. Он рос. Он становился ярче с каждой минутой.

На «Нортфлите» вахтенный матрос, стоявший на баке, заметил его. Он прищурился, пытаясь определить курс и дистанцию. Судно шло быстро, слишком быстро для такой густонаселенной якорной стоянки. Оно шло со стороны моря, разрезая тьму, как нож.

— Пароход, — пробормотал матрос себе под нос. — Идет прямо на нас.

Он не сразу поднял тревогу. В проливе всегда много судов. Они проходят мимо, меняют курс, огибают препятствия. Казалось невозможным, чтобы кто-то не заметил огромный клипер, залитый светом якорного фонаря. Это было бы так же нелепо, как не заметить собор посреди площади.

Но огонек продолжал расти. Теперь он превратился в два глаза — красный и зеленый ходовые огни. Это означало, что судно идет прямо на наблюдателя. «Глаз циклопа» приближался.

На мостике неизвестного парохода царила преступная халатность. Вахтенные, убаюканные монотонным стуком машины, смотрели не вперед, а в свои мысли. Или, возможно, они приняли яркий огонь «Нортфлита» за береговой маяк, за звезду, за что угодно, только не за то, чем он был на самом деле. Пароход шел полным ходом, вспарывая воду железным форштевнем, не сбавляя скорости, не меняя курса. Он шел убивать.

На палубе клипера тревога переросла в панику за считанные секунды. Вахтенный закричал, срывая голос:

— Пароход! Прямо по курсу! Ахой! Отворачивай!

Его крик подхватили другие. Матросы свистели, звонили в судовой колокол, махали фонарями. Этот шум разбудил пассажиров. Люди начали выбегать на палубу — полуодетые, сонные, ничего не понимающие. Они видели надвигающуюся черную гору, заслоняющую звезды. Они слышали нарастающий гул паровой машины, похожий на тяжелое дыхание зверя.

Капитан Ноулз выбежал на палубу. Он увидел неизбежное. Гигантский черный нос парохода нависал над правым бортом клипера, метрах в пятидесяти. Он был огромен. Из его трубы валил густой дым, смешиваясь с ночной мглой.

— Все наверх! — закричал Ноулз, но его голос потонул в реве пароходного гудка, который прозвучал слишком поздно, как насмешка.

Времени на маневр не было. «Нортфлит» стоял на якоре, прикованный к дну, беспомощный, как жертвенный агнец на алтаре. Пароход не пытался тормозить. Он шел на таран с тупым, механическим упрямством.

Удар был страшным. Железный нос парохода врезался в деревянный борт клипера чуть позади мидель-шпангоута. Звук был таким, словно лопнула сама земная кора — треск ломающихся дубовых балок, визг разрываемого металла, звон бьющегося стекла и крики сотен людей слились в единый вопль ужаса.

«Нортфлит» содрогнулся так, что люди попадали с ног. Мачты зашатались, грозя рухнуть. Пароход, по инерции, прошел вглубь корпуса, разрезая каюты и трюмы, круша все на своем пути. Он вошел в тело клипера глубоко, до самой ватерлинии, вскрыв его, как консервную банку.

На мгновение наступила тишина. Паровая машина убийцы остановилась. Два судна сцепились в смертельном объятии, качаясь на волнах. С борта парохода кто-то что-то кричал на иностранном языке — грубые, отрывистые фразы. Испанский?

А потом произошло самое чудовищное. Пароход дал задний ход.

Его винт вспенил воду. Железный нос со скрежетом вышел из раны, оставив в борту «Нортфлита» зияющую дыру, в которую с ревом Ниагары хлынула ледяная вода. Убийца, сделав свое дело, начал отходить, растворяясь в темноте. Он не спустил шлюпки. Он не бросил спасательные круги. Он не спросил, нужна ли помощь. Он просто уплыл, как ночной кошмар, оставив свою жертву истекать кровью и умирать в одиночестве под равнодушным взглядом маяка.

На борту клипера, накренившегося на правый борт, началась агония. Вода заливала нижние палубы, где в темноте метались женщины и дети. Рельсы в трюме, тот самый смертоносный груз, тянули судно на дно с неумолимой силой. Времени оставалось не часы, а минуты. Глаз циклопа закрылся, уступив место хаосу.

Глава 3

Пароход, нанесший смертельный удар, не имел имени в ту ночь; для обреченных на борту «Нортфлита» он был лишь безликим монстром, воплощением механического зла, вырвавшегося из преисподней. Но история сохранила его имя — «Мурильо». Испанский грузовой пароход, спешивший в Дувр. Его капитан, чье имя было запятнано вечным позором, предпочел бегство ответственности. Возможно, он боялся потерять лицензию, возможно, испугался гнева толпы, а может, в его душе просто не нашлось места для сострадания. Он приказал погасить огни и полным ходом уходить во тьму, оставив за кормой сотни умирающих.

На палубе «Нортфлита» воцарился первобытный хаос, какой бывает, когда рушится мир. Удар пришелся в самое уязвимое место — в район жилых помещений мидель-дека. Вода хлынула внутрь не потоком, а стеной, сметая переборки, койки, сундуки. Спящие люди были выброшены из своих постелей прямо в ледяной водоворот. Темнота, наполненная криками и хрипом захлебывающихся, стала их могилой еще до того, как они успели понять, что произошло.

Те, кто успел выскочить на верхнюю палубу, оказались в аду другого рода. Холодный январский ветер пронизывал до костей полуодетых людей. Женщины в ночных рубашках, босые, с распущенными волосами, метались от борта к борту, прижимая к себе детей, ища спасения там, где его не было. Мужчины, обезумевшие от ужаса, пытались пробиться к шлюпкам, забыв о правиле «женщины и дети вперед».

Капитан Ноулз, выбежавший из каюты в одних брюках и рубашке, пытался взять ситуацию под контроль. Он понимал: судно обречено. Рельсы в трюме уже тянули его вниз. Нос корабля оседал с пугающей быстротой.

— Спокойно! — кричал он, пытаясь перекричать гвалт толпы. — К помпам! Задраить люки!

Это были правильные команды, но бессмысленные. Помпы не могли справиться с пробоиной размером с ворота. Люки не могли удержать напор моря. Ноулз это знал. Он просто пытался дать людям цель, отвлечь их от паники, выиграть время для спуска шлюпок.

Но времени не было. «Нортфлит» тонул не как обычное судно, медленно и величественно. Он тонул как камень. Крен на правый борт увеличивался с каждой секундой. Палуба уходила из-под ног.

Возле шлюпок разыгрывались сцены, от которых стыла кровь. На клипере было достаточно шлюпок, чтобы спасти всех, если бы было время и порядок. Но в условиях паники шлюпки стали причиной смерти. Люди набивались в них еще до спуска, перегружая тали. Одна шлюпка сорвалась, перевернувшись в воздухе, и высыпала свой живой груз в черную воду, где их тут же накрыло корпусом лодки. Другую заклинило. Третью захватила группа дюжих землекопов, которые отбивались веслами от женщин, пытающихся залезть внутрь.

— Пустите! Ради Бога, пустите! — кричала молодая мать, протягивая ребенка матросу в шлюпке.

— Места нет! Прочь! — отвечал тот, ударяя ее по рукам.

Среди этого безумия выделялась фигура боцмана. Огромный человек с топором в руках встал у последней уцелевшей шлюпки на корме. Он не пускал туда мужчин. Он рубил канаты, он угрожал, он бил. Благодаря ему в эту лодку смогли сесть несколько женщин. Но их было так мало...

Капитан Ноулз пробился к своей жене. Фредерика стояла у фальшборта, бледная, но спокойная. Она не кричала. Она смотрела на мужа с той любовью и доверием, которые разрывали ему сердце.

— Эдвард, — прошептала она. — Мы умрем?

— Нет, — твердо сказал он, хотя знал, что лжет. — Ты будешь жить.

Он схватил ее за руку и потащил к боцманской шлюпке.

— Возьмите ее! — крикнул он боцману. — Это приказ!

— А вы, капитан?

— Я остаюсь. Мое место здесь.

Фредерику буквально швырнули в лодку. Она тянула руки к мужу, кричала его имя, но шлюпка уже начала спуск. Ноулз отвернулся. Он не мог смотреть, как она уплывает. Он должен был умереть со своим кораблем. Это был закон моря, жестокий и непреложный.

Вода уже заливала палубу. Люди карабкались на ванты, на мачты, пытаясь продлить свою жизнь еще на несколько минут. Гроздья человеческих тел висели на реях, как странные плоды. Снизу, из затопленных люков, доносился гул — это воздух выходил из трюмов, уступая место воде. Этот звук был похож на предсмертный хрип гигантского животного.

Вдруг над водой разнесся новый звук. Крик. Не человеческий крик, а вой пароходного гудка. Это был не «Мурильо». Это был буксир «Сити оф Лондон», который случайно оказался неподалеку. Он услышал шум, увидел исчезновение якорного огня и пошел на помощь.

— Сюда! Сюда! — закричали люди на мачтах.

Луч прожектора буксира разрезал тьму. Он осветил страшную картину: «Нортфлит», погрузившийся по самые реи, и сотни голов, торчащих из воды. Буксир подошел так близко, как мог, рискуя сам попасть в водоворот.

Но было слишком поздно для большинства. Клипер сделал последний рывок. Его корма поднялась высоко в воздух, обнажив руль, и судно стремительно ушло под воду. Те, кто был на мачтах, оказались в воде. Те, кто был внутри, ушли на дно в своих железных клетках.

На поверхности осталась лишь бурлящая пена, обломки и крики. Крики сотен людей, замерзающих в январской воде Ла-Манша. Призрак из тьмы сделал свое дело и исчез, оставив после себя лишь смерть и вопросы, на которые никто не мог дать ответа. Почему он не остановился? Почему он убил и убежал? Это была тайна, которую унес с собой в ночь пароход «Мурильо», оставив «Нортфлит» лежать на дне пролива...

Глава 4

Когда нос «Нортфлита» окончательно скрылся под водой, на поверхности разверзся ад, по сравнению с которым дантовские круги казались детской сказкой. Океан, обычно безразличный к людским страданиям, в эту ночь стал активным участником бойни. Вода была ледяной — январский Ла-Манш высасывал тепло из тела за считанные минуты, превращая мышцы в камень, а волю к жизни — в апатию. Но до того, как холод сделал свое милосердное дело, людям пришлось пройти через мясорубку паники.

Триста человек оказались в воде одновременно. Это была густая, шевелящаяся масса, сплетение рук, ног, мокрых волос и одежды. Люди хватались друг за друга в слепой надежде удержаться на плаву, но вместо этого топили друг друга. Это был вальс со смертью, танец утопающих, где каждый партнер тянул другого на дно.

Мужчины, сильные землекопы и докеры, потерявшие человеческий облик от страха, карабкались по головам женщин и детей, пытаясь добраться до плавающих обломков. Спасательные круги стали причиной драк. Двое мужчин, вцепившихся в один деревянный люк, били друг друга кулаками по лицу, пока один не разжал пальцы и не исчез в пучине.

— Мама! Мама! — детский крик, тонкий и пронзительный, прорезал общий гул, но оборвался, захлебнувшись соленой водой.

Женщина, державшая младенца над головой, умоляла о помощи, глядя на переполненную шлюпку, проплывающую мимо.

— Возьмите его! Хотя бы его!

В шлюпке сидел матрос с веслом. Он смотрел на нее пустыми глазами. Он знал: если он протянет руку, шлюпка перевернется. Они все погибнут. Он отвернулся и начал грести прочь. Женщина продержалась еще минуту, а потом просто разжала руки и позволила воде забрать и себя, и ребенка.

Капитан Ноулз, оставшийся на мостике до последнего момента, оказался в воде вместе со всеми. Он был хорошим пловцом, но что может сделать один человек против толпы обезумевших от ужаса людей? Кто-то схватил его за ногу. Кто-то повис на шее. Он пытался вырваться, вынырнуть, вдохнуть воздух, но его тянули вниз, в темноту, в холод.

Он видел лица своих пассажиров под водой. Искаженные маски страха, открытые рты, из которых вырывались последние пузырьки воздуха. Он знал их. Он вез их в новую жизнь, а привез на кладбище. Эта мысль, возможно, была последней, что промелькнула в его угасающем сознании, прежде чем легкие наполнились водой, и тьма стала абсолютной.

Тем временем на рейде Дандженесса происходило нечто еще более чудовищное в своей обыденности. Вокруг места катастрофы, в радиусе мили, стояли на якорях десятки судов. Их вахтенные видели исчезновение огня «Нортфлита». Они слышали крики.

Но никто не пришел на помощь.

Капитаны других кораблей, разбуженные вахтенными, выходили на мостики, вглядывались в темноту и... ничего не делали.

— Наверное, пьяная драка на каком-нибудь барке, — говорил один.

— Это крики с проходящего парохода, — решал другой.

— Сниматься с якоря ночью, в такой тесноте? Это риск. Утром разберемся.

Они боялись. Боялись потерять свои якоря, боялись столкнуться с другими судами в темноте, боялись ответственности. Равнодушие и трусость стали сообщниками «Мурильо». Сотни людей умирали в ледяной воде на глазах у целого флота, под светом мощного маяка, и никто не бросил им даже веревки. Это было молчаливое предательство, коллективный грех, который ляжет пятном на репутацию британского торгового флота.

Лишь один маленький буксир, «Сити оф Лондон», и лоцманский катер «Принцесса» рискнули подойти. Они шли на крики, рискуя намотать на винты обломки или тела.

Луч прожектора буксира выхватывал из темноты кошмарные сцены. Люди, цепляющиеся за верхушки мачт, которые еще торчали из воды (глубина была небольшой). Гроздья людей, висящих на вантах, как виноград. Вода, бурлящая от конвульсий умирающих.

Экипаж буксира работал как проклятый. Они бросали концы, спускали свои шлюпки. Они вытаскивали из воды полумертвых, окоченевших людей, которые уже не могли даже ухватиться за спасательный круг.

— Держись, парень! Держись! — кричал кочегар буксира, перегнувшись через борт и хватая за шиворот тонущего.

Им удалось спасти несколько десятков человек. В том числе жену капитана, Фредерику. Она сидела в шлюпке, мокрая, дрожащая, не сводя глаз с того места, где исчез ее муж. Она не плакала. Она была в шоке. Ее мир рухнул за двадцать минут. Муж, дом, будущее — все исчезло. Осталась только черная вода и крики, которые постепенно стихали.

К 4 утра все было кончено. Крики смолкли. Те, кто не утонул, умерли от переохлаждения. Тела, поддерживаемые воздухом в одежде, дрейфовали по течению, пока не намокали окончательно и не уходили на дно.

Море успокоилось. Волны смыли пену и обломки. На поверхности осталась только зловещая тишина и торчащие из воды мачты «Нортфлита» — три черных пальца, указывающих в небо, словно обвиняющих Бога в том, что Он допустил это.

Утром, когда взошло солнце, туман рассеялся. Картина, открывшаяся глазам моряков с соседних судов, была ужасающей. Верхушки мачт были облеплены людьми, как мухами. Это были те, кто успел забраться на самый верх. Они висели там всю ночь, на морозе, над трупами своих товарищей. Многие умерли прямо там, привязанные к вантам шарфами и ремнями. Живых снимали катерами. Они были похожи на ледяные статуи, не способные говорить, не способные двигаться.

Из 379 человек в живых осталось 86. Почти триста жизней были принесены в жертву скорости одного парохода и безразличию десятков других. Вальс со смертью закончился. Музыка стихла. Остался только холодный рассвет и стыд, который накрыл Дандженесс тяжелее любого тумана.

Глава 5

Рассвет над Дандженессом был серым, холодным и стыдливым. Солнце, словно не желая освещать содеянное ночью, пряталось за слоистыми облаками, окрашивая воду в цвет старого олова. Рейд, еще вчера казавшийся уютной гаванью, теперь выглядел как поле битвы после поражения. Поверхность моря была усеяна обломками: досками, разбитыми бочками, детскими игрушками, всплывшими шляпными картонками. И среди этого мусора дрейфовали тела. Сотни тел в белых ночных рубашках, покачивающиеся на волнах с жутким спокойствием.

Но самым страшным памятником трагедии были мачты «Нортфлита». Клипер затонул на мелководье, и его стеньги все еще торчали из воды футов на тридцать. На этих мачтах, как на гигантском распятии, висели люди. Те, кто успел забраться наверх в последние минуты.

Они висели там всю ночь, на пронизывающем ветру, мокрые, обледеневшие. Многие умерли от переохлаждения, привязав себя к вантам ремнями или шарфами, и теперь их тела раскачивались, словно маятники. Живые — их было не больше двух десятков — смотрели вниз, на своих мертвых товарищей, пустыми, стеклянными глазами. Они уже не просили о помощи. Они просто ждали.

Спасательная операция, начавшаяся с запозданием, превратилась в сбор урожая смерти. Шлюпки с других судов наконец-то подошли. Моряки, отводя глаза, снимали окоченевших людей с мачт, вылавливали тела баграми. Тишина стояла абсолютная. Даже чайки, обычно крикливые и наглые, молчали, кружа над водой.

В Дувре, куда доставили выживших, началось расследование. Общество было в ярости. Газеты кричали о «массовом убийстве». Все искали виновника. Кто был этот таинственный пароход? Почему он не остановился?

Следователи опрашивали свидетелей. Показания сходились: двухмачтовый винтовой пароход, черный корпус, прямая труба. На носу, возможно, фигура. Иностранная речь.

И вот тут, в гуле голосов и версий, всплыла странная, пугающая деталь. Один из выживших матросов «Нортфлита», старый морской волк, клялся, что в момент удара, когда два судна сцепились бортами, он видел человека на мостике парохода-убийцы.

— Он стоял там, сэр, — рассказывал матрос, трясясь от озноба и страха. — Высокий, в плаще. Он смотрел на нас. И он смеялся.

Смеялся?..

Поползли слухи. Шепотки в портовых тавернах. Говорили о капитане «Мурильо», испанце по имени Фелипе Берруте. Говорили, что он ненавидел англичан. Что много лет назад, в одном из рейсов, его сын погиб на английском судне из-за жестокости капитана. Что он поклялся отомстить.

Неужели это была месть? Неужели он специально направил свой пароход на ярко освещенный клипер, выбрав его как жертву? Неужели он, как призрак оперы, разыграл этот чудовищный спектакль, чтобы утолить свою жажду крови?

Конечно, это были лишь слухи. Официальная версия гласила, что «Мурильо» просто не заметил «Нортфлит», а потом скрылся, испугавшись ответственности. Но в этой версии было слишком много дыр. Как можно не заметить судно с ярким огнем в ясную ночь? Почему он дал полный назад, вырвав пробку из раны, вместо того чтобы держать нос в пробоине и спасать людей? Почему он погасил свои огни, уходя во тьму?..

Ответы на эти вопросы Берруте унес с собой. «Мурильо» был задержан в Испании, но капитан избежал сурового наказания. Он утверждал, что думал, будто столкнулся с брошенной баржой. Ложь была очевидна, но дипломатия и отсутствие прямых улик сделали свое дело.

Для Фредерики Ноулз, вдовы капитана, это не имело значения. Она потеряла мужа, который пожертвовал собой ради нее. Она выжила, но часть ее души осталась там, на дне Ла-Манша, в каюте, которую она так любовно украшала занавесками. Она прожила долгую жизнь, но никогда больше не вышла замуж. Каждую годовщину гибели она приходила на берег, смотрела на море и видела одно и то же: глаз циклопа, разрезающий тьму, и черный силуэт парохода, несущего смерть.

Мачты клипера еще долго торчали из воды, пугая проходящие суда. Потом их взорвали, чтобы не мешали судоходству. Но легенда осталась. Рыбаки Дандженесса говорят, что в январские ночи, когда туман окутывает пролив, можно услышать крики и увидеть странный свет под водой. Свет якорного фонаря, который все еще горит, пытаясь предупредить живых о приближении призрака из тьмы. И иногда, очень редко, в шуме ветра слышится смех. Тихий, безумный смех человека, который свершил свою месть, пусть даже ценой проклятия собственной души...