М.М. Зощенко. Тень меланхолии

Глава 1: Рождение славы (1921–1927)

В начале 1920-х годов Петроград, еще не оправившийся от ран Гражданской войны, жил бурной, лихорадочной жизнью. На обломках старой империи рождался новый быт, новый язык, новый человек. В этой атмосфере всеобщего сдвига появился писатель, который стал голосом этого «человека с улицы», голосом коммуналок, трамваев и очередей. Михаил Михайлович Зощенко, молодой офицер, прошедший войну, отравленный газами, сменивший десяток профессий (от сапожника до агента уголовного розыска), ворвался в литературу как метеор. В 1921 году он присоединился к группе «Серапионовы братья», провозгласившей свободу творчества от идеологии, и уже через год его имя знала вся страна.

Первые сборники рассказов («Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова», 1922) имели оглушительный успех. Зощенко читали все — от рабочих до профессоров. Его фразочки становились поговорками. Публика хохотала до слез над его героями — маленькими людьми, пытающимися выжить в абсурдном мире новой бюрократии и бытовых неурядиц. Казалось, родился новый Гоголь, новый Чехов, только более смешной, более современный.

Однако за фасадом всенародной любви скрывалась драма непонимания, которая с самого начала отравляла жизнь писателя. Критика, как советская, так и эмигрантская, не знала, что делать с Зощенко. Его язык — этот уникальный «сказ», смесь канцелярита, просторечия и интеллигентских оборотов — ставил рецензентов в тупик. Его хвалили, но хвалили как «юмориста», как развлекателя.

В 1922 году Евгений Замятин, мэтр и наставник «Серапионов», написал о Зощенко проницательно, но с оттенком снисхождения: «Зощенко пишет так, как говорят в трамвае. Это стенограмма эпохи». Но другие критики были менее тонки. В журнале «Книга и революция» рецензент писал, что Зощенко — это «талантливый анекдотчик», который не поднимается выше бытового зубоскальства. Его обвиняли в мелкотемье. «Где пафос революции? — спрашивали критики. — Где героика? Зощенко копается в мелочах: в кражах калош, в драках за примус. Это обывательщина».

Сам Михаил Михайлович, внешне сдержанный, всегда безукоризненно одетый, с печальными глазами и тихим голосом, страдал от этого ярлыка «смехача». Он не считал себя юмористом. Для него смех был защитной реакцией на ужас жизни. В письмах к Горькому (с которым у него завязалась переписка) он признавался: «Я пишу очень весело, а живу очень грустно». Его мучила тяжелая депрессия, последствия фронтовых газов и нервного истощения. Он страдал от бессонницы, от ипохондрии. Он боялся еды, боялся людей, боялся жизни. А его заставляли смешить.

В 1923–1924 годах популярность Зощенко достигла пика. Его книги выходили огромными тиражами. Но критика становилась все более агрессивной. Рапповцы (Российская ассоциация пролетарских писателей) начали атаку. Они видели в Зощенко классового врага, который маскируется под «своего парня». Критик Л. Авербах писал, что смех Зощенко — это смех над советским человеком, что автор издевается над пролетариатом, изображая его тупым и жадным. Появился термин «зощенковский герой» — синоним мещанина, обывателя, хама. Но критики отождествляли героя с автором. Они не понимали (или делали вид, что не понимают), что Зощенко надевает маску, чтобы показать уродство изнутри.

«У меня нет ненависти к моим героям, — оправдывался Зощенко в беседах с друзьями (например, с Корнеем Чуковским). — Я жалею их. Они жертвы обстоятельств». Но его не слышали. Его обвиняли в цинизме.

В 1925 году вышла повесть «Мишель Синягин». Это была попытка уйти от чистого сказа, написать психологическую вещь. Реакция была прохладной. Критики писали, что Зощенко «выдыхается», что он хорош только в малых формах. «Зощенко попытался быть серьезным, и это скучно», — констатировала «Литературная газета». Это ранило его. Он хотел расти, хотел писать большие романы, но его загоняли обратно в клетку фельетона.

В 1926–1927 годах, на фоне нэпа, Зощенко стал символом эпохи. Его читали в трамваях, цитировали на митингах. Но эта слава была для него тяжелым бременем. К нему приходили толпы поклонников, просили денег, помощи, совета. Он принимал всех, но это истощало его. Он чувствовал себя клоуном, от которого ждут фокусов. В дневниках он писал: «Я устал быть Зощенко. Я хочу быть просто человеком».

В этот период у него обострились проблемы с сердцем. Врачи не находили органических причин, говорили о «неврозе сердца». Зощенко начал искать спасение в самоанализе. Он читал Фрейда, Павлова, пытался понять природу своей тоски. Он верил, что если найдет причину своих страхов, то сможет исцелиться и изменить свою литературу.

В 1927 году он публикует книгу «О чем пел соловей». Это была сатира на бюрократию, но с лирическим подтекстом. Критика снова ударила по нему. В «Правде» появилась статья, где говорилось, что Зощенко «очерняет советскую действительность». Его обвинили в том, что он не видит достижений социализма, а видит только пятна на солнце.

Горький пытался защитить его. Он писал Зощенко: «Не обращайте внимания на дураков. Вы — единственный человек, который создал свой язык». Но поддержка Горького из Сорренто не могла защитить от травли в Москве. Зощенко чувствовал, что кольцо сжимается. Он был знаменит, богат (по советским меркам), но глубоко несчастен. Он видел, как меняется атмосфера в стране, как на смену веселому хаосу 20-х приходит железный порядок 30-х. И он понимал, что в этом новом порядке для его смеха места не будет.

Его состояние к концу 1927 года было критическим. Он почти перестал есть, похудел. Ему казалось, что он умирает. Он писал завещания, потом рвал их. Он искал утешения в женщинах, но романы приносили лишь временное облегчение и новое чувство вины перед женой Верой. Он был человеком, который смешил миллионы, но сам разучился улыбаться. Он стал классиком при жизни, но классиком «несерьезного жанра». Его любили как шута, но презирали как мыслителя. И он решил доказать всем — и критикам, и себе, — что способен на большее. Он задумал книгу, которая объяснит природу человеческого несчастья и победит его. Так начинался путь к «Возвращенной молодости», путь, который приведет его к еще большему непониманию и, в конечном итоге, к катастрофе. Но пока он был просто «Михал Михалычем», королем смеха с грустными глазами, который стоял на пороге своего сорокалетия и боялся переступить этот порог...

Глава 2: Поиски лекарства от страха и «научная ересь» (1928–1933)

К концу 1920-х годов Михаил Зощенко оказался в ловушке собственного успеха. Его имя стало брендом, гарантирующим тиражи и смех, но сам он чувствовал себя узником своей маски. Он ненавидел роль «смехача», которую ему навязали. Его мучила не только душевная тоска, но и физическое недомогание, которое он не мог объяснить. Приступы меланхолии сменялись периодами апатии, он страдал от спазмов в желудке, от иррациональных страхов. Врачи разводили руками, прописывали бром и отдых, но это не помогало. Зощенко понял: он должен вылечить себя сам. Он должен стать врачом собственной души.

В 1929 году он публикует «Письма к писателю». Это была смелая, очень честная и открытая книга. Зощенко собрал реальные письма читателей — безграмотные, наивные, злые, просящие — и опубликовал их со своими комментариями. Он хотел показать лицо своего читателя, показать ту самую «гущу жизни», из которой он черпал свои сюжеты. Он хотел сказать: «Смотрите, я не придумываю, вот они — живые люди, с их бедами и темнотой».

Но критика восприняла это как высокомерие. Рецензенты писали, что Зощенко издевается над простым народом, выставляя напоказ его неграмотность. «Писатель должен поднимать читателя до своего уровня, а не смеяться над его отсталостью», — поучали его в газетах. Его обвинили в социальном снобизме. Зощенко был потрясен. Он-то думал, что делает акт гуманизма, давая голос безгласным, а его обвинили в цинизме.

Этот удар подтолкнул его к еще более глубокому погружению в науку. Он обложился книгами по физиологии, психиатрии, психоанализу. Он изучал учение Павлова об условных рефлексах. Он пришел к выводу, что его меланхолия — это результат неправильно сформированных нервных связей, заложенных еще в молодости или детстве. И если понять механизм, то можно «перестроить» себя, вернуть себе молодость и здоровье.

Так родилась книга «Возвращенная молодость» (1933). Это было самое странное произведение Зощенко. Это была не беллетристика, а научно-популярный трактат с элементами мемуаров и вставными новеллами. Он всерьез обсуждал вопросы старения, нервной системы, влияния воли на тело. Он приводил примеры великих людей (Гете, Канта), которые сохранили ясность ума до старости. Он верил, что нашел ключ к счастью: разумный контроль над эмоциями.

Публикация «Возвращенной молодости» в журнале «Звезда» вызвала шок. Читатели, ждавшие новых веселых рассказов про управдома и баню, получили лекцию по физиологии. Литературная общественность была в недоумении. «Зощенко сошел с ума, — шептались в кулуарах. — Он возомнил себя ученым».

Но настоящая беда пришла оттуда, откуда не ждали. Ученые, академики, физиологи обиделись. Они сочли, что писатель вторгается в их епархию, профанирует науку. В «Литературной газете» появились разгромные статьи, подписанные профессорами. Зощенко обвиняли в дилетантизме, в пошлости, в упрощении сложных проблем. «Пусть сапожник судит не выше сапога», — таков был лейтмотив критики.

Однако были и неожиданные союзники. Сам Иван Петрович Павлов, великий физиолог, прочитал книгу и... пригласил Зощенко к себе на «среди». Он похвалил писателя за наблюдательность и интерес к науке. Для Зощенко это было огромной поддержкой. Одобрение Павлова защитило его от полного разгрома со стороны ученых, но не спасло от идеологической критики.

Партийные критики увидели в «Возвращенной молодости» уход от социальных проблем. В 1933 году, когда страна строила Днепрогэс и Магнитку, когда нужно было воспевать ударный труд, Зощенко пишет о том, как сохранить здоровье и нервы. «Это эгоизм, — писали критики. — Это индивидуализм. Зощенко заботится о своем пупке, когда страна борется за социализм». Его обвинили в мещанской философии выживания.

С одной стороны, Зощенко действительно почувствовал облегчение. Работа над книгой, самоанализ помогли ему справиться с некоторыми страхами. Он стал лучше спать, у него появилась энергия. Он верил, что победил болезнь. Но с другой стороны, непонимание ранило его. Он хотел быть учителем жизни, наставником, а его воспринимали как чудака.

В 1933 году он едет на Беломорканал в составе писательской бригады. Это была печально известная поездка, организованная Горьким и ОГПУ, чтобы показать писателям «перековку» преступников трудом. Все писали восторженные очерки. Зощенко тоже написал («История одной жизни»), но его очерк отличался от других. Он написал не о героическом труде, а о судьбе конкретного человека, вора, который пытается найти себя. Он не пел осанну чекистам, он пытался понять психологию преступника.

Критика заметила эту «отстраненность». В сборнике «Беломорско-Балтийский канал имени Сталина» (1934) его материал выглядел инородным телом. Его снова упрекнули в отсутствии пафоса. Но Зощенко не мог иначе. Он видел страдание, видел тяжелый труд, и его совесть не позволяла ему лгать. Эта поездка оставила тяжелый след в его душе. Он увидел изнанку «перековки», и это поколебало его веру в то, что человека можно исправить внешним воздействием. Он еще больше укрепился в мысли, что все зависит от внутренней работы над собой.

К концу 1933 года Зощенко оказался в странном положении. Он был признанным мастером, его печатали, ему платили, но его не принимали всерьез как мыслителя. Он был «попутчиком», которого терпели за талант, но которому не доверяли. Он чувствовал, что ходит по тонкому льду.

Его попытка стать «серьезным» писателем провалилась в глазах критики, но не в его собственных. Он решил продолжать. Он задумал еще более грандиозную книгу, которая должна была стать главной в его жизни — книгу о разуме, побеждающем страх. Он начал собирать материалы для того, что позже станет «Голубой книгой».

Но тень 30-х годов уже накрывала его. Атмосфера в стране сгущалась. Убийство Кирова в 1934 году, начало репрессий... Зощенко, с его чувствительной нервной системой, ощущал этот ужас физически. Его «возвращенная молодость» оказалась хрупкой. Страхи возвращались, но теперь это были не только невротические страхи, но и вполне реальный страх ареста, страх за близких.

Он верил, что наука спасет его, но наука оказалась бессильна против истории. Он вылечил свои нервы, но не мог вылечить время. И время готовило ему новые испытания, по сравнению с которыми критика «Возвращенной молодости» покажется детской игрой. Впереди была «Голубая книга» и страшный 1937 год, который переломит хребет не только ему, но и всей русской литературе...

Глава 3: «Голубая книга» и смех на краю обрыва (1934–1937)

Середина 1930-х годов. Страна живет в ритме парадов и ночных арестов. Советская литература выстраивается в колонны по ранжиру соцреализма. На Первом съезде советских писателей в 1934 году Зощенко избрали в правление Союза писателей. Это было официальное признание, знак того, что он — часть системы. Но сам Зощенко чувствовал себя все более чужим. Пока его коллеги писали романы о пятилетках и колхозах, он продолжал свой одинокий эксперимент по исследованию человеческой глупости и пошлости, но теперь уже в историческом масштабе.

В 1935 году он заканчивает и публикует (частями в «Красной нови») свое главное сатирическое произведение — «Голубую книгу». Замысел был грандиозен: переписать историю человечества через призму человеческих пороков — коварства, жадности, неудач в любви. Зощенко смешал исторические анекдоты (о римских императорах, французских королях) с современными рассказами о советских обывателях. Он хотел показать, что природа человека неизменна, что страсти кипят одинаково и в Древнем Риме, и в ленинградской коммуналке. «История повторяется, — говорил он, — только декорации меняются».

Книга вышла в свет в 1935 году. Реакция была бурной и неоднозначной. Читатели были в восторге. Книга мгновенно исчезла с прилавков. Но официальная критика насторожилась. В «Голубой книге» увидели не просто сатиру, а покушение на святое — на идею прогресса. Марксизм учил, что человечество движется вперед, к коммунизму, что новый человек совершеннее старого. А Зощенко утверждал, что советский человек так же мелочен и жаден, как и буржуа прошлого.

В «Правде» появилась статья, в которой Зощенко обвиняли в «вульгарном социологизме» и «историческом нигилизме». «Зощенко смешивает в одну кучу великое и смешное, — писали критики. — Он не видит разницы между трагедией истории и фарсом». Его упрекали в том, что он принижает советскую действительность, ставя ее на одну доску с прогнившим прошлым. «Где новый человек? — спрашивали рецензенты. — Где герой нашего времени? У Зощенко только жулики и идиоты».

Но самым опасным было обвинение в «формализме». В середине 30-х это слово звучало как приговор. Борьба с формализмом (то есть с любым отклонением от канонов реализма) набирала обороты. Зощенко с его сказовой манерой, с его игрой стилями, с его иронией идеально подходил под определение «формалиста». Его спасло только то, что он был слишком популярен, и власть пока не решалась тронуть «любимца народа».

Тем временем состояние Зощенко в эти годы ухудшалось. Он видел, как исчезают люди. Аресты друзей, коллег (Пильняк, Бабель, Мандельштам) вызывали у него панический ужас. Он ждал, что придут и за ним. Он сжигал дневники, письма. Он перестал спать. Его «возвращенная молодость» рассыпалась в прах. Он снова превратился в больного, испуганного человека.

В 1937 году, в разгар Большого террора, давление усилилось. От писателей требовали публичного осуждения «врагов народа». Зощенко уклонялся как мог. Он сказывался больным, не ходил на собрания. Но молчание тоже было опасным. Его вызывали в «органы», беседовали. От него требовали написать что-то «патриотическое», «правильное».

И он написал. В 1937 году выходят «Рассказы о Ленине». Для многих поклонников Зощенко это стало шоком. Сатирик, пересмешник пишет елейные рассказы для детей о вожде! Одни сочли это предательством, другие — попыткой купить себе жизнь. Сам Зощенко в частных разговорах (очень осторожных) говорил, что он писал искренне, что он хотел показать Ленина как человека, а не как икону. Но стиль этих рассказов, нарочито примитивный, «сюсюкающий», выдавал его внутреннее сопротивление. Это была маска, которую он надел, чтобы выжить.

Критика приняла «Рассказы о Ленине» благосклонно, но с оттенком недоверия. «Зощенко исправляется, — писали газеты. — Он встал на путь соцреализма». Но между строк читалось: «Мы тебе не верим, мы знаем, кто ты такой». Власть приняла эту жертву, но не простила его прошлого.

В этот период Зощенко почти перестает писать сатиру. Он понимает, что смеяться больше нельзя. Смех стал преступлением. Он уходит в детскую литературу, в переводы. Он переводит с финского (повесть Майю Лассила «За спичками»), с украинского. Это безопасная гавань. Но для такого писателя, как он, это было творческой смертью. Он задыхался.

В 1937 году, когда праздновали 100-летие смерти Пушкина, Зощенко написал повесть «Тарас Шевченко». И снова неудача. Критика нашла в ней «националистические нотки» (украинский национализм был тогда под подозрением). Повесть разругали. Зощенко окончательно замкнулся. Он перестал выходить из дома без крайней нужды. Он сидел в своей комнате, курил одну папиросу за другой и смотрел в темноту.

Его жена Вера Владимировна вспоминала, что в эти годы он был похож на тень. Он почти не разговаривал. Он боялся телефонных звонков. Однажды, когда в дверь позвонили ночью (это была ошибка, почтальон), у него случился сердечный приступ. Он жил в ожидании конца.

Но конец, которого он боялся (арест), не наступил. Сталин, видимо, решил сохранить Зощенко как «полезного попутчика», как доказательство того, что советская власть терпима к разным стилям. Но эта «терпимость» была хуже тюрьмы. Зощенко заставили замолчать как сатирика. Его превратили в детского писателя и переводчика.

Он выжил в 37-м, но он потерял себя. Он потерял свой голос. Он написал «Голубую книгу» — шедевр иронии, а закончил рассказами о том, как Ленин обманул жандармов. Это было падение, и он это знал. Но у него не было выбора. Он хотел жить. Он хотел спасти семью. И он заплатил за это своей совестью художника. Впереди была война, эвакуация и «Перед восходом солнца» — книга, которая станет его последней попыткой объяснить себя миру, и которая приведет его к окончательной гибели.

Глава 4: Война, эвакуация и книга-исповедь (1941–1943)

Начало Великой Отечественной войны в июне 1941 года Михаил Зощенко встретил в Ленинграде. Первые дни были наполнены патриотическим подъемом. Зощенко, как и многие, пошел в военкомат проситься на фронт. Ему было 46 лет, за плечами — опыт Первой мировой (он был штабс-капитаном, имел пять боевых орденов), но медкомиссия признала его негодным из-за порока сердца. «Вы свое отвоевали», — сказал военком. Для Зощенко это было ударом по самолюбию. Он не хотел отсиживаться в тылу.

Оставшись в городе, он вступил в группу противопожарной обороны. Дежурил на крышах, тушил «зажигалки». Писал антифашистские фельетоны для газет и радио. Но в сентябре 1941 года, когда кольцо блокады начало сжиматься, пришел приказ об эвакуации. Власти решили вывезти из Ленинграда наиболее ценных деятелей культуры. Зощенко не хотел ехать. Он хотел остаться в своем городе, разделить его судьбу. Но ему приказали. «Вы нужны стране живым», — сказали ему. Ему разрешили взять с собой только 12 килограммов багажа. Он взял рукописи.

Эвакуация в Алма-Ату была тяжелой. Теплушки, голод, холод. В Алма-Ате собрался весь цвет советской литературы и кино: Эйзенштейн, Прокофьев, Паустовский. Зощенко поселили в тесной комнатке. Он работал на киностудии «Мосфильм» (тоже эвакуированной), писал сценарии. Но главная его работа шла по ночам. Он писал книгу, которую задумал еще в 30-е годы, книгу, которая должна была объяснить природу фашизма и природу человеческого страха. Книгу «Перед восходом солнца».

Это было самое личное, самое откровенное произведение Зощенко. Он анализировал свою жизнь, начиная с младенчества, пытаясь найти корни своей меланхолии. Он описывал свои сны, свои фобии, свои любовные неудачи. Он хотел доказать, что фашизм — это результат психической болезни, коллективного психоза, и что победить его можно только разумом и самоконтролем. Он верил, что эта книга нужна людям именно сейчас, в войну, чтобы они поняли себя и перестали бояться.

В 1943 году Зощенко переехал в Москву. Он привез с собой рукопись первой части книги. Он был уверен в успехе. Журнал «Октябрь» принял рукопись к печати. Первые главы вышли в номерах за август и сентябрь 1943 года.

Реакция была катастрофической.

В разгар войны, когда вся страна жила лозунгом «Все для фронта, все для победы», исповедь интеллигента, копающегося в своих детских страхах и сексуальных комплексах, показалась не просто неуместной, а кощунственной. В ЦК партии полетели доносы. «Пока наши люди гибнут в окопах, Зощенко описывает, как он боялся темноты в пять лет!» — возмущались бдительные граждане.

Сталин, прочитав журнал, пришел в ярость. Говорят, он швырнул журнал на пол и растоптал его. «Это пошляк! — кричал он. — Этой сволочи не место в советской литературе!». Печатание книги было немедленно остановлено. Набор следующих номеров рассыпан.

В журнале «Большевик» вышла разгромная статья «Об одной вредной повести». Зощенко обвинили в «мелкобуржуазном самокопании», в «биологизме» (влияние Фрейда считалось идеологической диверсией), в том, что он «протаскивает чуждые нам взгляды». Его назвали «литературным хулиганом», который плюет в душу народа.

Для Зощенко это было шоком. Он не понимал, за что его бьют. Он-то считал, что написал антифашистскую книгу! Он хотел помочь людям победить страх, а его обвинили в трусости и эгоизме. «Я написал книгу о победе разума над тьмой, а они увидели только тьму», — говорил он друзьям.

Его сняли с поста члена редколлегии журнала «Крокодил». Ему перестали давать паек (литерный паек, который получали писатели). Он оказался в Москве без денег, без работы, оплеванный и униженный. Его жена и сын оставались в Ленинграде (сын был на фронте), и он не мог им помочь.

Психологически он был сломлен. Все его теории о «контроле над нервами» рухнули. Он снова впал в тяжелую депрессию. Он целыми днями лежал на диване, отвернувшись к стене. Он не хотел никого видеть. Ему казалось, что все на улице смотрят на него с презрением. «Я — прокаженный», — думал он.

В эти дни он часто вспоминал свою молодость, «Серапионовых братьев», свои первые успехи. Как же далеко все это было! Теперь он был врагом. И самое страшное — он понимал, что это навсегда. Власть не прощает таких «ошибок».

Единственным утешением была работа. Он продолжал писать «Перед восходом солнца» в стол. Он знал, что при его жизни это не напечатают, но он должен был дописать. Это было дело чести. Он дописал книгу, спрятал рукопись и стал ждать развязки.

В 1944 году его вызвали в ЦК. Жданов (главный идеолог) орал на него, топал ногами. Зощенко пытался оправдаться, говорил о научном подходе, о Павлове. Жданов смеялся ему в лицо. «Какой Павлов? Вы — порнограф! Вы описываете свои похождения с бабами, а прикрываетесь наукой!».

Зощенко вышел из кабинета постаревшим на десять лет. Он понял, что его не расстреляют (времена были уже не те), но его уничтожат морально. Его вычеркнут из жизни.

Конец войны он встретил в состоянии апатии. Победа, салюты — все это проходило мимо него. Он был живым трупом. Он вернулся в Ленинград, в свою квартиру на канале Грибоедова. Город был разрушен, но выстоял. А Зощенко чувствовал, что он разрушен изнутри.

Его главная книга, книга его жизни, была объявлена мусором. Его попытка стать философом была осмеяна. Он остался один на развалинах своей судьбы. Но самое страшное было впереди. 1946 год, постановление ЦК — этот удар добьет его окончательно. А пока он сидел в своей ленинградской квартире, слушал радио и ждал, когда за ним придут. Не чекисты, а забвение.

Глава 5: Постановление 1946 года и гражданская казнь (1946–1953)

Август 1946 года стал для Михаила Зощенко не просто черной датой, а эшафотом, на котором его казнили публично, при всем народе, но оставили в живых, чтобы он мог чувствовать боль. Постановление ЦК ВКП(б) «О журналах "Звезда" и "Ленинград"» было беспрецедентным по своей жестокости документом. Сталин и Жданов решили нанести удар по интеллигенции, чтобы показать: после войны гайки будут закручены еще туже. И главными мишенями были выбраны Анна Ахматова и Михаил Зощенко.

В докладе Жданова Зощенко был назван «пошляком», «подонком литературы», «беспринципным хулиганом». Его рассказ «Приключения обезьяны» (безобидная детская история о том, как обезьянка сбежала из зоопарка) был истолкован как клевета на советских людей. «Зощенко изображает советских людей уродами и примитивами, а обезьяну наделяет человеческими чувствами», — гремел Жданов с трибуны. Зал аплодировал. Писатели, коллеги, вчерашние друзья вскакивали с мест и кричали «Позор!».

Зощенко исключили из Союза писателей. Его лишили продуктовых карточек (в голодном послевоенном Ленинграде это означало голодную смерть). Его имя вымарывали из библиотечных каталогов. Тиражи его книг пустили под нож. Он стал «человеком, которого нет».

Первое время он был в шоке. Он не мог поверить, что все это происходит с ним. «Я русский офицер, я воевал за родину, а меня называют подонком», — говорил он жене. Он пытался писать письма Сталину, просил разобраться. Ответа не было.

Чтобы выжить, он начал тайно переводить. Друзья (Чуковский, Твардовский) подбрасывали ему работу, оформляя переводы на свое имя и отдавая ему гонорары. Это спасало от голода, но унижало его достоинство. Великий писатель жил на подачки.

Он переквалифицировался в сапожника. Вспомнил свое ремесло времен Гражданской войны. Он шил тапочки, чинил ботинки. Это было его формой протеста. «Если я не нужен как писатель, я буду полезен как сапожник», — говорил он с горькой иронией.

Психологическое состояние Зощенко в эти годы было ужасным. Он страдал от галлюцинаций. Ему казалось, что в его еду подсыпают яд. Он боялся выходить на улицу, потому что прохожие узнавали его и переходили на другую сторону (или плевали вслед). Он жил в полной изоляции.

Но были и моменты просветления. В 1953 году, после смерти Сталина, забрезжила надежда. Зощенко восстановили в Союзе писателей (правда, сначала как переводчика). Ему разрешили выступать.

В мае 1954 года в Ленинград приехала делегация английских студентов. Они попросили встречи с Зощенко и Ахматовой. Встреча состоялась в Доме писателей. Англичане спросили: «Как вы относитесь к постановлению 1946 года?». Ахматова, мудрая и осторожная, ответила: «Я согласна с постановлением партии». Зощенко же, неожиданно для всех, встал и сказал твердо: «Я не могу согласиться с тем, что я подонок и хулиган. Я русский офицер, я писатель, я писал правду. Я не признаю своей вины».

Зал замер. Чиновники побледнели. 

На следующий день газеты снова взорвались бранью. Зощенко обвинили в том, что он «не разоружился», что он продолжает упорствовать в своих заблуждениях. Началась вторая волна травли. Его снова перестали печатать.

Зощенко был сломлен окончательно. У него случился инсульт. Он потерял речь, потом частично восстановился, но стал инвалидом. Он жил на даче в Сестрорецке, забытый всеми.

Последние годы он провел в состоянии тихого помешательства. Он перестал узнавать знакомых. Он сидел на скамейке и смотрел на залив. Иногда он плакал. Плакал беззвучно, как ребенок...

Глава 6: Бунт 1954 года и вторая смерть (1954–1958)

Смерть Сталина в марте 1953 года подарила Михаилу Михайловичу Зощенко призрачную надежду на возвращение в литературу. В июне его восстановили в Союзе писателей, правда, с унизительной формулировкой — как переводчика, а не как прозаика. Но для человека, который семь лет жил в статусе «литературного мертвеца», это было глотком воздуха. Ему начали давать небольшие заказы, его имя иногда мелькало в прессе (без ругани). Казалось, худшее позади. Зощенко даже начал писать новые рассказы — сатирические, но осторожные, без прежней остроты.

Однако судьба готовила ему последний экзамен. В мае 1954 года в Ленинград прибыла группа английских студентов. Они, начитанные и любопытные, попросили о встрече с двумя опальными гениями — Ахматовой и Зощенко. Партийное руководство, решив продемонстрировать «оттепель» и демократию, разрешило эту встречу. Она состоялась в Доме писателей, в пышном зале, под присмотром чиновников и переводчиков.

Атмосфера была напряженной. Англичане задавали острые вопросы. И вот прозвучал главный вопрос: «Как вы относитесь к постановлению ЦК 1946 года? Считаете ли вы критику в свой адрес справедливой?».

Первой отвечала Анна Ахматова. Величественная, спокойная, она понимала правила игры. Она знала, что за стенами зала — все та же советская власть, что ее сын Лев Гумилев все еще в лагере. Она сказала сухо: «Я согласна с постановлением партии. Критика была правильной». Англичане были разочарованы, но чиновники вздохнули с облегчением.

Затем встал Зощенко. Он был бледен, худ, его руки дрожали. Семь лет унижений, нищеты и страха стояли за его спиной. Он мог бы промолчать, мог бы ответить уклончиво. Но что-то в нем сломалось — или, наоборот, выпрямилось. Он заговорил тихим, срывающимся голосом, который в тишине зала звучал как гром:

«Я не могу согласиться. Я русский офицер, я награжден Георгиевскими крестами, я воевал за свою родину. А меня назвали подонком и хулиганом. Я писал правду о жизни, я хотел помочь людям стать лучше. Разве это преступление? Я не могу признать себя виновным в том, чего не совершал. Моя литературная жизнь и моя судьба при этом закончены».

Зал оцепенел. Студенты, не понимая всего драматизма момента, зааплодировали его мужеству. Чиновники позеленели от ярости. Это был бунт. Публичный, открытый бунт против партии, против системы, против лжи. Зощенко, которого считали сломленным, вдруг показал, что у него есть хребет.

Расплата последовала незамедлительно. Через несколько дней в ленинградских газетах появились статьи под заголовками: «Зощенко не разоружился», «Проповедник чуждых идей». Его снова обвинили в антисоветчине. Началась вторая волна травли, еще более подлая, чем в 1946-м, потому что теперь били лежачего, который посмел поднять голову.

Собрание ленинградских писателей превратилось в судилище. Коллеги, которые еще вчера жали ему руку и поздравляли с восстановлением, теперь выходили на трибуну и клеймили его. Константин Симонов, который когда-то пытался помочь, теперь выступил с жесткой критикой, заявив, что Зощенко «занял обывательскую позицию». Другие были еще грубее. От Зощенко требовали публичного покаяния. «Признайте ошибки! Попросите прощения у партии!» — кричали из зала.

Зощенко вышел на трибуну. Он был похож на привидение. Он сказал: «Я могу сказать только одно: я не подонок. Я не враг. Я хотел быть писателем. Но вы сделали из меня инвалида. Вы хотите, чтобы я сказал, что я согласен быть подонком? Никогда».

После этого его выгнали из зала. Он шел домой по набережной канала Грибоедова, шатаясь, как пьяный. Ему было 59 лет, но он чувствовал себя столетним стариком.

Последствия этого бунта были страшными. Его снова перестали печатать. Переводы, которые давали ему заработок, отобрали. Друзья перестали звонить. Он снова оказался в вакууме. Но теперь к этому добавилась болезнь. Нервная система не выдержала. У него начались провалы в памяти, нарушения речи. Он стал путать слова, забывать имена.

Лето 1955 года он провел на даче в Сестрорецке. Он сидел на веранде, закутавшись в плед, и смотрел на сосны. Жена Вера Владимировна была рядом, но он почти не общался с ней. Он жил в своем мире, где не было ни Жданова, ни критиков, ни страха. Иногда к нему возвращалась ясность. Он брал ручку и пытался писать. Но выходили только каракули.

В 1956–1957 годах его состояние ухудшилось. Он стал подозрительным. Ему казалось, что его хотят отравить. Он отказывался от еды. Врачи диагностировали спазм сосудов головного мозга и глубокую депрессию. Он угасал на глазах.

В мае 1958 года он получил последнюю пенсию (писательскую, которую ему все-таки назначили, сжалившись). Но он даже не понял, что это за деньги. Он смотрел на купюры и спрашивал: «Зачем это?».

22 июля 1958 года, ровно в полночь, Михаил Зощенко умер. Смерть наступила от острой сердечной недостаточности. Он умер во сне, тихо, без мучений.

Похороны стали последним актом унижения. Вдова просила разрешения похоронить мужа на Волковском кладбище, в пантеоне литераторов, рядом с Белинским и Тургеневым. Власти отказали категорически. «Не заслужил», — был ответ. Разрешили похоронить только в Сестрорецке, на местном кладбище.

На похороны пришло немного людей. В основном это были простые читатели, дачники, соседи. Писателей было мало. Те, кто травил его, не пришли. Те, кто боялся, тоже. У гроба стояли только самые верные: Каверин, Слонимский, Чуковский (который приехал из Москвы).

Могила Зощенко в Сестрорецке скромная. Долгое время на ней стоял простой деревянный крест. Только позже поставили памятник.

Зощенко проиграл битву с властью, но выиграл битву с собой. Он не стал лакеем. Он не предал свою правду. Его поступок в 1954 году — это подвиг, равный его военным подвигам. Он пошел в атаку на танки с одним пистолетом — со словом «Нет». И хотя его раздавили, этот выстрел услышали. Он остался в памяти не как «подонок», а как человек, который не сдался. И сегодня, когда мы читаем его рассказы, мы слышим не только смех, но и тот тихий, твердый голос в зале Дома писателей: «Я не могу согласиться».

Глава 7: Смех сквозь слезы вечности: Зощенко после смерти (1958–...)

Смерть Михаила Зощенко в июле 1958 года не вызвала в Советском Союзе того резонанса, которого он заслуживал. Газеты поместили сухие, короткие некрологи, где говорилось о «талантливом писателе», который «в последние годы отошел от активной деятельности». Ни слова о травле, ни слова о трагедии. Власть сделала вид, что ничего не произошло. Умер пенсионер, переводчик, бывший юморист.

Но в народной памяти Зощенко жил своей, особой жизнью. Его книги, изъятые из библиотек, ходили по рукам. Зачитанные до дыр томики 20-х годов ценились на вес золота. Люди пересказывали его рассказы как анекдоты. Фразы «Не в деньгах счастье, а в их количестве» (приписываемая ему, хотя это фольклор), «Родственники — это такие люди, которые периодически собираются пересчитать друг друга и вкусно покушать по поводу изменения своего количества» — все это жило в языке. Зощенко растворился в речи народа, которого он описывал.

В 60-е годы, во время хрущевской оттепели, началось постепенное возвращение писателя. В 1960 году вышел однотомник «Избранное». Предисловие к нему написал Корней Чуковский. Он писал осторожно, обходя острые углы, но с огромной любовью. Он назвал Зощенко «великим мастером слова», наследником Гоголя. Это было первое официальное признание за 14 лет. Книга была раскуплена мгновенно.

Но настоящая реабилитация шла медленно. «Перед восходом солнца», главная книга Зощенко, оставалась под запретом. Ее считали «идеологически вредной». Полный текст повести был опубликован в СССР только в 1987 году, в разгар перестройки. До этого она ходила в самиздате, перепечатанная на машинке, или ввозилась из-за границы (в США она вышла в 1973 году).

Литературоведы начали изучать феномен Зощенко. Мариэтта Чудакова, Юрий Томашевский проделали огромную работу, разбирая архивы, восстанавливая тексты, очищая их от цензурных правок. Стало ясно, что Зощенко — это не просто юморист, а глубокий философ, стилист, новатор. Его «сказ» — это не просто имитация речи обывателя, а сложная маска, за которой скрывается трагическое лицо автора.

В 80-е годы Зощенко стал культовой фигурой. По его рассказам снял фильм Леонид Гайдай («Не может быть!»). Актеры (Филиппов, Леонов, Крамаров) блестяще воплотили его героев. Но в этом киноуспехе была и ловушка. Зощенко снова воспринимали как «смехача». Зрители хохотали над «свадьбой», но не видели за ней той тоски и абсурда, которые вкладывал автор.

Перестройка и 90-е годы открыли Зощенко с новой стороны. Стало модно говорить о его «пророчествах». В «Голубой книге» увидели предсказание краха социализма. В его описаниях бюрократии и хамства увидели портрет «совка». Зощенко стали использовать как политическое оружие против прошлого. Но и это было упрощением. Зощенко был выше политики. Он писал о человеческой природе, которая не меняется ни при царе, ни при Сталине, ни при демократах.

В 2000-е годы в Санкт-Петербурге был открыт музей-квартира Зощенко — в том самом «Писательском доме» на канале Грибоедова, 9. Это самая маленькая квартира в доме (бывшая комната прислуги), где писатель провел свои последние, самые тяжелые годы. В музее хранится его обстановка: старый стол, пишущая машинка, самодельные туфли, которые он шил. Посетители, входя туда, чувствуют не величие, а щемящую грусть. Это памятник одиночеству.

Сегодня Михаил Зощенко занимает свое законное место в пантеоне русской классики XX века. Его изучают в школах (правда, часто поверхностно). Его цитируют. Но понят ли он до конца?

Критика XXI века все чаще обращает внимание на его «серьезные» вещи — «Мишель Синягин», «Возвращенная молодость», «Перед восходом солнца». Исследователи (Александр Жолковский и др.) видят в нем предтечу постмодернизма, экзистенциализма. Его эксперименты с языком, с формой признаются гениальными.

Но для массового читателя он остается автором смешных рассказов про Лелю и Миньку, про аристократку и баню. И в этом, возможно, есть своя справедливость. Зощенко хотел лечить людей смехом. И он продолжает это делать. Его смех — это не зубоскальство, это смех сквозь слезы, смех сострадания. Он учит нас видеть в маленьком человеке — человека. Видеть в хаме — несчастного. Видеть в абсурде жизни — ее тайный смысл.

Зощенко победил. Он победил своих гонителей, победил время, победил свой страх. Его «возвращенная молодость» состоялась — в его книгах, которые не стареют. Он хотел быть врачом, и он стал им. Врачом, который лечит душу смехом и правдой. И когда мы читаем его строки, мы слышим его голос — тихий, интеллигентный, немного грустный: «Не надо врать, господа. Жизнь сложнее, чем кажется. Но жить стоит».

ощенко ушел, но он остался. Он сидит на скамейке в Сестрорецке (где ему поставили памятник), смотрит на нас и улыбается. И в этой улыбке — прощение всем нам, суетливым, глупым, жестоким, но все-таки людям.

Приложение

«Зощенко — талантливый анекдотчик. Он собирает уличный сор и выдает его за литературу. Его рассказы — это моментальные снимки, фельетоны на злобу дня. В них нет глубины, нет обобщения. Автор скользит по поверхности, подмечая смешные мелочи, но не видя сути. Это беллетристика для трамвайного чтения. Она развлекает, но не учит». (Рецензия в журнале «Книга и революция», 1923)

«"Рассказы Назара Ильича господина Синебрюхова" — это кривое зеркало. Г-н Зощенко изображает солдата, человека из народа, но как он его изображает? Как тупого, ограниченного обывателя, который заботится только о своем животе. Это клевета на нашего героя, на красноармейца. Автор смеется над его речью, над его мыслями. Это смех барина над мужиком». (В.Ф. Переверзев, «Печать и революция», 1922)

«Зощенко — мещанин в литературе. Он воспевает мещанство, любуется им. Его герои — это лавочники, спекулянты, бюрократы. Они пошлы, жадны, эгоистичны. И автор не осуждает их, он с ними заодно. Он говорит на их языке, мыслит их категориями. Зощенко — это рупор обывателя, который хочет спрятаться от революции за занавеской». (Л.Л. Авербах, «На литературном посту», 1927)

«Сказ Зощенко — это трюк. Автор надевает маску простачка, чтобы говорить гадости. Он притворяется, что не понимает происходящего, но на самом деле он все понимает и злорадствует. Это позиция юродивого. Но юродивый в наше время — это враг. Он сеет сомнения, он подрывает веру в строительство социализма. Зощенко смеется над нашими трудностями, а не помогает их преодолевать». (А.К. Воронский, «Красная новь», 1925)

«В повести "Мишель Синягин" Зощенко попытался быть серьезным, но потерпел фиаско. Его психологизм плоский, герои картонные. Видно, что автору нечего сказать о душе. Он умеет только зубоскалить. Как только он отходит от анекдота, он становится скучным. Зощенко — писатель малых форм, и его претензии на роман смешны». (Рецензия в «Литературной газете», 1930)

«Его [Зощенко] популярность — это популярность клоуна. Публика любит его, потому что он ее смешит. Но это дешевый смех. Это смех над упавшим человеком. Зощенко не возвышает читателя, а опускает его. Он потакает низменным вкусам толпы. Это литература для тех, кто не хочет думать». (В.П. Полонский, «Новый мир», 1928)

«"О чем пел соловей" — это злая карикатура на советский быт. Зощенко показывает, что революция ничего не изменила в людях. Они остались такими же мещанами, только теперь они называют друг друга "товарищ". Это пессимизм. Автор не верит в переделку человека. Он считает, что пошлость вечна. Это вредная, реакционная мысль». (Критика в «Правде», 1927)

«Зощенко не видит героики наших дней. Он копается в мусорном ядре. Его интересуют примусы, калоши, коммунальные скандалы. А где пятилетки? Где ударники? Где новый человек? Зощенко слеп к великому, он видит только малое. Это близорукость, граничащая с политической слепотой». (А.А. Фадеев, выступление на пленуме РАПП, 1929)

«Язык Зощенко — это порча русского языка. Он засоряет литературу сленгом, канцеляритом, неправильными оборотами. Да, так говорят на улице, но литература должна быть выше улицы. Она должна давать образцы правильной речи. А Зощенко узаконивает безграмотность. Читая его, можно разучиться говорить по-русски». (М. Горький (в полемике, несмотря на поддержку в целом), 1920-е)

«Зощенко — это "попутчик", который так и не стал своим. Он идет рядом с нами, но смотрит в сторону. Он не разделяет нашего пафоса. Он ироничен там, где надо быть серьезным. Мы терпим его, потому что он талантлив, но мы не доверяем ему. Он — чужой среди своих». (Л.Д. Троцкий, «Литература и революция» (упоминание в контексте "Серапионовых братьев"), 1923)

«"Письма к писателю" — это акт высокомерия. Зощенко публикует безграмотные письма своих читателей, чтобы посмеяться над ними. Он выставляет их дураками. Это не демократизм, это снобизм. Автор показывает: "Смотрите, какие идиоты меня читают, а я такой умный". Это оскорбление народа». (Рецензия в «Комсомольской правде», 1929)

«Зощенко циничен. Он не верит в любовь, в дружбу, в честность. В его рассказах все люди — жулики или идиоты. Женщины — корыстные мещанки, мужчины — трусливые приспособленцы. Это мрачный взгляд на мир. Зощенко — мизантроп, который прячет свою злобу за маской весельчака». (И.М. Нусинов, «Печать и революция», 1928)

«Его [Зощенко] темы мелки. Он пишет о том, как украли пальто в бане. Но разве это тема для советской литературы? Это тема для фельетона в стенгазете. Писатель такого масштаба должен ставить большие вопросы. А Зощенко разменивается на мелочи. Он стреляет из пушки по воробьям». (В.М. Киршон, «На литературном посту», 1929)

«Зощенко повторяется. Он нашел удачный прием и эксплуатирует его годами. Все его рассказы похожи один на другой. Тот же герой, тот же язык, те же ситуации. Это конвейер. Автор превратился в ремесленника, который штампует юморески. Это творческий застой». (П.И. Лебедев-Полянский, «Литературная энциклопедия», 1930)

«Зощенко — индивидуалист. Ему нет дела до коллектива. Его герои всегда одиночки, которые борются за свое маленькое счастье. Они не участвуют в общественной жизни. И автор им сочувствует. Это проповедь эгоизма. Зощенко учит: "Моя хата с краю". Это чуждо советской морали». (А.В. Луначарский, «Красная новь», 1920-е)

«В "Сентиментальных повестях" Зощенко пытается пародировать классику. Но это пародия злая. Он издевается над чувствами, над романтикой. Он хочет сказать, что в наше время чувства умерли, остался только расчет. Это огрубление жизни. Зощенко убивает поэзию, превращая ее в прозу быта». (Критика в журнале «Звезда», 1927)

«Зощенко боится жизни. Он прячется за своим смехом, как за щитом. Он не хочет видеть трагедии, он все превращает в фарс. Это страусиная политика. Писатель должен смотреть правде в глаза, даже если она страшна. А Зощенко хихикает, когда надо плакать». (В.Б. Шкловский, «Гамбургский счет», 1928)

«Его [Зощенко] сатира беззуба. Он смеется над следствием, а не над причиной. Он критикует управдома, но не критикует систему, которая породила этого управдома. Это критика в рамках дозволенного. Зощенко — ручной сатирик, который лает, но не кусает». (Левая оппозиция, самиздат, конец 20-х)

«Зощенко — это явление временное. НЭП кончится, и Зощенко кончится. Он певец переходного периода, певец пены. Когда вода успокоится, пена исчезнет. В будущей литературе для Зощенко места не будет. Он останется в 20-х годах как курьез». (Прогнозы критиков РАПП, 1929)

«"Возвращенная молодость" — это не литература и не наука. Это обывательская философия здоровья. Зощенко учит нас, как сохранить свое тело, как не нервничать. Но разве это задача советского человека? Мы должны гореть на работе, отдавать себя обществу, а не щупать пульс. Зощенко проповедует эгоизм. Это книга для ипохондриков, а не для строителей коммунизма». (М.С. Шагинян, «Литературная газета», 1933)

«Зощенко вторгается в науку с багажом дилетанта. Он рассуждает о рефлексах, о мозге, о старении, не зная азов физиологии. Это профанация. Он опошляет великие идеи Павлова, приспосабливая их к своим мещанским нуждам. Пусть сапожник судит не выше сапога. Писатель должен писать романы, а не трактаты по медицине». (Коллективное письмо ученых (инспирированное), «Правда», 1934)

«В "Голубой книге" Зощенко посягнул на историю. Он изобразил великих деятелей прошлого как мелких жуликов и развратников. Это исторический нигилизм. Автор не видит прогресса, не видит борьбы классов. Для него история — это набор анекдотов. Он ставит на одну доску героев и мерзавцев. Это цинизм. Зощенко хочет доказать, что человек не меняется, что он всегда был и будет подлецом. Это клевета на человечество». (Л.Ф. Ершов, «Звезда», 1935)

«"Рассказы о Ленине" написаны фальшиво. Зощенко сюсюкает. Он изображает Ленина как доброго дедушку, который хитрит с жандармами. Это принижение образа вождя. Ленин был гигантом мысли, революционером, а у Зощенко он — персонаж анекдота. Это недопустимая вульгаризация. Автор не способен подняться до понимания масштаба личности Ленина». (Партийная критика, 1937)

«Повесть "Тарас Шевченко" — это националистическая вылазка. Зощенко делает акцент на страданиях Шевченко, на его конфликте с царизмом, но забывает о дружбе народов. Он разжигает старые обиды. Это вредная книга. В ней чувствуется скрытая симпатия к украинскому сепаратизму. Зощенко играет с огнем». (Рецензия в «Литературном обозрении», 1939)

«"Перед восходом солнца" — это позор. В то время, когда идет война, когда народ истекает кровью, Зощенко копается в своем грязном белье. Он описывает свои любовные похождения, свои страхи, свои комплексы. Кому это интересно? Это нарциссизм. Автор любуется своими болячками. Это книга не для советского читателя, а для психиатра. Зощенко плюет в лицо народу, который воюет». (Журнал «Большевик», статья «Об одной вредной повести», 1943)

«Зощенко — мелкобуржуазный хлюпик. Он боится жизни. В своей книге он признается, что всю жизнь боялся: темноты, женщин, воды, еды. И этот трус учит нас жить? Он пытается подвести под свою трусость научную базу. Это философия слабака. Советскому человеку чужды такие настроения. Мы — народ героев, а не неврастеников». (А.А. Жданов, выступление, 1946)

«Зощенко протаскивает фрейдизм. Он объясняет поступки людей подсознательными импульсами, сексуальными травмами. Это буржуазная лженаука. В СССР нет места Фрейду. Человеком движет сознание, долг, классовый интерес, а не темные инстинкты. Зощенко — идеологический диверсант, который заражает литературу гнилью Запада». (В.В. Ермилов, «Правда», 1944)

«Рассказ "Приключения обезьяны" — это злобный пасквиль. Зощенко показывает, что в советском городе жить хуже, чем в джунглях. Обезьяна сбегает из зоопарка, видит наш быт и приходит в ужас. Автор вкладывает в уста зверя антисоветские мысли. Он изображает советских людей уродами, хамами, которые гоняются за обезьяной. Это клевета на наш строй, на наших людей». (А.А. Жданов, доклад о журналах «Звезда» и «Ленинград», 1946)

«Зощенко — подонок литературы. Он давно уже не писатель, а литературный хулиган. Он гадит там, где ест. Он пользуется нашей свободой печати, чтобы проповедовать свои гнилые идейки. Ему нет места в советской литературе. Пусть убирается к своим хозяевам на Запад. Он — внутренний враг, пятая колонна». (Резолюция собрания писателей Ленинграда, 1946)

«Его [Зощенко] творчество — это проповедь безыдейности. Он всегда был аполитичен. Он смеялся ради смеха. Но в наше время аполитичность — это преступление. Кто не с нами, тот против нас. Зощенко показал свое истинное лицо. Он враг. Его маска весельчака спала, и мы увидели оскал мещанина, ненавидящего социализм». (Н.С. Тихонов, «Литературная газета», 1946)

«Зощенко разлагает молодежь. Его книги учат цинизму, пошлости, неверию в идеалы. Молодой человек, начитавшийся Зощенко, становится циником. Он начинает смеяться над святым. Это идеологическая диверсия. Мы должны оградить нашу молодежь от этого яда. Книги Зощенко надо изъять». (Педагогическая пресса, 1946)

«Зощенко — трус. В 1941 году он сбежал из Ленинграда в Алма-Ату. Пока ленинградцы умирали от голода, он писал свои мемуары в теплом тылу. Он спасал свою шкуру. И теперь этот дезертир смеет учить нас жизни? У него нет морального права называть себя ленинградским писателем». (К.М. Симонов (в полемике 1946 года, хотя сам был на фронте, использовал этот аргумент), 1946)

«Его [Зощенко] язык — это язык подворотни. Он тащит в литературу блатную феню, пошлые словечки. Это засорение русского языка. Зощенко не обогащает язык, а обедняет его. Он снижает культуру речи. Это вредительство на языковом фронте». (Академическая критика, перестроившаяся после постановления, 1946)

«Зощенко — это отработанный материал. Он исписался. Его последние вещи слабы, беспомощны. Он пытается выехать на старых приемах, но они уже не работают. Король гол. Постановление ЦК только констатировало факт его творческой смерти. Как писатель он умер давно». (А.А. Сурков, «Огонек», 1946)

«Зощенко не разоружился. Он молчит, но не кается. Он затаился. Это молчание врага. Он ждет, когда переменится ветер. Но ветер не переменится. Партия сказала свое слово, и это слово окончательное. Зощенко должен понять: или он с нами, или он нигде». (В.В. Вишневский, 1947)

«Его переводы — это халтура. Он переводит, не зная языка, по подстрочникам. Это ремесленничество. Зощенко делает это только ради денег. Он не вкладывает душу в переводы. Это механическая работа. Даже здесь он показывает свое пренебрежение к литературе». (Критика в Союзе писателей (чтобы лишить заработка), конец 40-х)

«Зощенко — это инородное тело в нашем обществе. Он не вписывается в советский образ жизни. Он индивидуалист, мизантроп, эгоцентрик. Ему неуютно среди коллектива. Он всегда был один. И теперь он остался один. Это закономерный финал для человека, который поставил себя выше общества». (А.А. Фадеев, 1946)

«Его [Зощенко] поведение на встрече с английскими студентами — это провокация. Он посмел заявить, что не согласен с партией. Это вызов. Зощенко показал, что он неисправим. Он упорствует в своих ошибках. Он хочет быть мучеником в глазах Запада. Это предательство. Он льет воду на мельницу наших врагов». (Партийный отчет о встрече 1954 года)

«Выступление Зощенко перед английскими студентами — это удар в спину. Мы протянули ему руку, восстановили в Союзе, дали возможность работать. А он? Он использовал трибуну, чтобы оклеветать партию. Он заявил, что не согласен с критикой. Это наглость. Зощенко показал, что он враг, который не меняется. Он ждал момента, чтобы ужалить. Это урок нам: с врагами нельзя миндальничать». (В.А. Кочетов, «Ленинградская правда», 1954)

«Зощенко занял обывательскую позицию. Он обиделся. Он считает себя невинной жертвой. Но партия никогда не ошибается в главных вопросах. Если его критиковали, значит, было за что. А он встает в позу оскорбленного достоинства. "Я офицер, я дворянин". Кому это интересно? Мы судим его как советского писателя, а не как бывшего офицера. Он не прошел проверку на лояльность». (К.М. Симонов, выступление на собрании ленинградских писателей, 1954)

«Зощенко — политический дальтоник. Он не понимает международной обстановки. Англичане приехали, чтобы найти компромат на СССР, и Зощенко им его дал. Он подыграл буржуазной пропаганде. Он выставил себя жертвой режима. Это предательство национальных интересов. Человек, который так поступает, не может называться советским гражданином». (А.А. Прокофьев, партийный отчет, 1954)

«Его [Зощенко] последние рассказы слабы. Это бледная тень прежнего Зощенко. Он потерял юмор, потерял остроту. Осталась только желчь. Он пытается писать сатиру, но выходит брюзжание. Он отстал от жизни. Он не знает, чем живут люди. Он сидит на даче и выдумывает сюжеты. Это литература из пробирки». (Рецензия в журнале «Нева», 1955)

«Зощенко болен манией преследования. Ему кажется, что его травят. Но кто его травит? Ему дали пенсию, квартиру. Его печатают (иногда). А он все недоволен. Это характер. Он вечно обижен на весь свет. С таким человеком невозможно работать. Он отравляет атмосферу вокруг себя». (Слухи в ленинградском отделении СП, 1956)

«Зощенко — труп. Он умер как писатель еще в 1946 году. То, что мы видим сейчас, — это агония. Он пытается делать вид, что жив, что пишет, но это иллюзия. В нем нет искры. Он погас. Его время ушло безвозвратно. Он остался в 20-х годах, вместе с нэпманами и трамвайными хамами. В эпоху спутника и целины он — анахронизм». (В.В. Ермилов, «Коммунист», 1957)

«Его [Зощенко] увлечение Ницше (о котором стало известно из "Перед восходом солнца") не случайно. Он всегда был ницшеанцем в душе. Он презирал слабых, презирал толпу. Он считал себя сверхчеловеком, которому позволено все. Но жизнь поставила его на место. Его философия индивидуализма потерпела крах. Он остался один, разбитый и жалкий». (Б.Л. Сучков, «Знамя», 1950-е — ретроспективная критика)

«Зощенко — это ошибка природы. Он родился не в той стране и не в то время. Ему бы жить при царе, писать фельетоны в "Сатирикон". А он попал в эпоху великих свершений. И он не справился. Он сломался под грузом ответственности. Советская литература — это литература героев, а Зощенко — писатель для обывателей. Он лишний». (А.А. Сурков, 1958)

«Смерть Зощенко прошла тихо. И слава богу. Не надо раздувать шумиху. Умер пенсионер союзного значения. Никаких панихид в Доме писателей, никаких речей. Похоронить скромно, без помпы. Он не заслужил государственных почестей. Он не народный писатель, он писатель для снобов». (Инструкция отдела культуры ЦК КПСС, 1958)

«Похороны Зощенко в Сестрорецке — это символ его маргинальности. Он лежит в стороне от больших дорог, в глуши. Так и в литературе он остался на обочине. Он не вошел в магистральное русло соцреализма. Он остался частным случаем, курьезом. История его забудет». (Мнение официальных критиков, 1958)