Хранитель энтропии

Глава 1: Усталость от Времени

Джебедая Морнингсайд не был злым человеком. Зло, как и добро, — это категория, требующая страсти, а Джебедая был начисто лишён её. Он был человеком науки, но не той, что ищет лекарства или строит мосты. Его единственной, всепоглощающей страстью была энтропия. Он был танатологом. Не в примитивном смысле этого слова — он не просто бальзамировал тела. Он изучал смерть. Изучал её как процесс, как физическое явление, как конечную, неизбежную стадию любого сложного организма.

Его похоронное бюро «Морнингсайд» в маленьком, затерянном городке в Орегоне было не бизнесом, а лабораторией. Каждое тело, попадавшее на его прозекторский стол, было для него не усопшим, а препаратом. Он изучал стадии разложения, химию тлена, геометрию угасания. Он был одержим.

Но чем дольше он смотрел на смерть, тем больше он ею… разочаровывался.

Она была слишком медленной. Слишком неэффективной. Слишком грязной. Плоть, эта сложная, хрупкая, несовершенная машина, умирая, превращалась в хаос. В бульон из бактерий, в пищу для червей. Это было неэстетично. Это было нерационально.

Он начал думать о времени. Время было его главным врагом. Время разрушало порядок. Оно превращало сложное в простое. Оно было синонимом распада.

— Представь, — говорил он иногда своему единственному, молчаливому помощнику, такому же седому и высохшему, как он сам, — представь мир без времени. Мир, где ничто не стареет. Ничто не гниёт. Мир абсолютной, вечной, неизменной стабильности.

Его исследования зашли в тупик. Он изучил всё, что можно было изучить на уровне химии и биологии. И он понял, что ответ лежит не там. Ответ лежал в иной области. В физике. В геометрии.

Он начал строить машину.

В самой дальней, самой глубокой части своего погребального дома, там, где хранились старые, невостребованные гробы, он оборудовал новую лабораторию. Она не была похожа на его бальзамировочную. Здесь не было ни формальдегида, ни хирургических инструментов. Здесь были катушки, провода, линзы из странного, матового кварца и, в самом центре, — два высоких, серебристых, похожих на камертоны, столба.

Теория Джебедаи была безумна, но по-своему логична. Он предположил, что пространство и время — это не константы. Что существуют иные измерения, где законы физики, какими мы их знаем, не действуют. И что туда можно заглянуть. И не просто заглянуть. А открыть проход.

Два столба-камертона были ключом. Он рассчитал, что если создать между ними определённую, сверхвысокую частоту вибрации, резонанс, то пространство между ними должно «разорваться», открыв окно в иное.

Он работал над своей машиной годами. Он потратил на неё всё своё состояние. Жители городка считали его безобидным, угрюмым чудаком. Они не знали, что под их ногами, в тишине своего мавзолея, старый гробовщик строит врата в ад. Или в нечто, по сравнению с чем ад казался детской сказкой.

И однажды, в глухую, безлунную ночь, он был готов. Он стоял перед своими серебристыми столбами. Он сделал глубокий вдох. И опустил рубильник.

Сначала не произошло ничего. Лишь тихий, высокий, едва уловимый гул. Затем воздух между столбами начал мерцать. Искажаться. Как марево над раскалённой дорогой. Гул становился всё громче, всё невыносимее. Джебедая чувствовал, как он проникает ему в кости, в зубы, в череп.

И вдруг, с резким, похожим на треск, звуком, пространство между столбами исчезло.

Вместо него была дыра. Не просто дыра. Это был портал. Внутри него не было ни света, ни тьмы. Внутри него было… не то. Невозможное, чуждое, красно-коричневое, пыльное небо. И далёкие, тусклые, неестественно большие солнца.

Из портала пахнуло жаром. Сухим, мёртвым, древним жаром мира, где уже давно нет ни воды, ни жизни.

Джебедая смотрел, заворожённый. Он сделал это. Он открыл дверь.

Он не собирался входить. Он был учёным. Он хотел лишь наблюдать. Но он не учёл одного. Обратной тяги.

Когда он создал разрыв, он нарушил равновесие. И то, иное, более плотное, более массивное измерение, начало втягивать его мир в себя. Невидимая, непреодолимая сила подхватила его. Он не успел даже закричать. Он лишь почувствовал, как его тело, его хрупкая, несовершенная плоть, влетает в этот огненный, чужой мир.

А затем — боль.

И темнота.

*   *   *

Он очнулся на красной, растрескавшейся, горячей земле. Над ним висело огромное, багровое солнце. Воздух был разреженным, им было почти невозможно дышать.

Он был один.

Он не знал, сколько времени он провёл там. Дни? Годы? Века? Понятие времени в этом мире отсутствовало. Здесь ничего не менялось. Ничего не росло. Ничего не умирало. Это был мир абсолютной, мёртвой стабильности. Мир победившей энтропии.

Он бродил по этой красной, бесконечной пустыне. И он менялся.

Сухой, горячий воздух вытягивал из его тела всю влагу. Кожа его высохла, пожелтела. Он становился выше, тоньше. Его тело, пытаясь приспособиться, теряло всё лишнее. Всё человеческое. Но главное — менялся его разум.

В этом мире не было ни добра, ни зла. Ни радости, ни горя. Была лишь одна, всепроникающая, космическая скука. Тоска по движению. Тоска по изменению.

И он понял. Он понял чудовищную ошибку в своих рассуждениях.

Он искал спасения от хаоса распада. А нашёл ад стабильности.

И он понял, что у этого мира, у этого мёртвого, красного измерения, есть одна-единственная потребность. Потребность в сырье. В свежей, несовершенной, хаотичной, живой материи. В плоти. Чтобы использовать её как топливо. Как рабов. Чтобы хоть как-то, хоть на время, нарушить эту чудовищную, вечную скуку.

Он бродил по пустыне, и его человеческая личность, Джебедая Морнингсайд, гробовщик, учёный, — умирала. Стиралась. Замещалась чем-то иным. Холодным. Целеустремлённым. Нечеловеческим.

Он перестал быть человеком. Он стал функцией. Он стал волей этого мира. Его рукой. Его вербовщиком.

Однажды, после вечности, проведённой в этой красной пустыне, он нашёл дорогу обратно. Он нашёл свой портал. Он всё ещё был открыт. И он вернулся.

Но это был уже не Джебедая Морнингсайд. Он был выше. Он был худее. Его лицо было жёлтой, восковой, бесстрастной маской.

Он вернулся в своё похоронное бюро. И он начал свою работу. Новую работу.

Глава 2: Фабрика Гномов

Он больше не был гробовщиком. Он стал сборщиком.

Вернувшись в свой мир, он обнаружил, что изменился не только он. Изменились законы физики в пределах его владений. Его похоронный дом перестал быть просто зданием. Он стал аванпостом. Анклавом того, другого, красного мира.

Время здесь текло иначе. Пространство искривлялось.

Он продолжил свою работу с мёртвыми. Но теперь она была другой. Он больше не бальзамировал их, готовя к бессмысленному ритуалу похорон. Он перерабатывал их.

В главном зале своего мавзолея, среди рядов гробов, он проводил свою новую, чудовищную операцию. Он брал свежее тело. Он вскрывал череп. Он извлекал мозг, этот несовершенный, хаотичный сгусток нейронов. Он помещал его в специальную металлическую сферу, которую принёс с собой из того, иного мира.

А затем он брал тело. И начинал его сжимать. С помощью некой чуждой, нечеловеческой технологии, основанной на манипуляции пространством, он уменьшал его. Он выдавливал из него всю воду, всю «жизнь», весь хаос. Он превращал то, что было человеком, ростом в шесть футов, в скрюченную, уродливую, карликовую фигуру, ростом не больше трёх.

Он облекал этих существ в тёмные, бесформенные балахоны с капюшонами, скрывающими их лица. Они были не живыми и не мёртвыми. Они были чем-то другим.

Это были его новые помощники. Его рабы. Его армия.

Они не обладали волей. Их мозг, заключённый в сферу, служил лишь примитивным источником энергии. Они были биороботами, беспрекословно выполняющими его приказы. Он отправлял их туда. В тот красный, умирающий от скуки мир. Через портал.

Он не знал, что они там делают. Копают. Строят. Или просто бродят по пустыне, как когда-то он. Это было неважно. Они были экспортом.

А затем ему понадобилось нечто большее.

В дальнем конце его владений, в гараже, где стоял старый, чёрный катафалк, он держал их. Летающие, серебристые сферы. Они тоже были оттуда. Это были не машины. Это были почти живые существа. Охотники. Разведчики.

Внутри каждой сферы был тот же механизм, что и в его портале. Они могли изгибать пространство. И они были вооружены. Из их гладкой поверхности могли выдвигаться лезвия, буры, иглы. Но главное — они были хранителями.

Когда он создавал очередного «гнома», он помещал мозг, заключённый в сферу, не в тело карлика. А в одну из этих летающих сфер. Она становилась хранилищем. И стражем.

Он начал свою охоту. Сначала он использовал только тех, кто уже умер. Тех, кого ему привозили для похорон. Но этого было мало.

Он начал убивать. Он выходил на улицы городка по ночам. Он был тенью. Высокой, бесстрастной фигурой в строгом, чёрном похоронном костюме. Он двигался бесшумно.

Он находил одиноких прохожих. Ему не нужно было оружие. Он просто смотрел на них. И в его взгляде была воля того, другого мира. Воля, которая парализовала.

Он забирал их. Уносил в свой мавзолей. И превращал в сырьё.

Но иногда, очень редко, он находил особенный материал. Молодых, сильных, полных жизни. Их жизненная сила, их «хаос», был слишком велик, чтобы просто превратить их в безвольных карликов. Из них он делал иное. Он убивал их. А затем, с помощью своей технологии, он воскрешал их. Но не как людей. Он стирал их личность, их память. И заменял её собой. Они становились его дубликатами. Его аватарами. Они выглядели, как обычные люди. Красивая девушка в лавандовом платье. Водитель катафалка. Но внутри они были им. Частичками его холодной, нечеловеческой воли.

Он создавал свою сеть. Он распространял себя.

Городок медленно умирал. Люди исчезали. Те, кто остался, жили в страхе, не понимая его природы. Они говорили о призраках, о маньяке. Они не могли даже представить себе истинный, космический масштаб ужаса, который поселился рядом с ними.

Он был не маньяком. Он был не призраком. Он был болезнью. Он был Верзилой. И он превращал этот мир в филиал своего собственного, красного, мёртвого ада.

Глава 3: Резонанс Страха

В мире абсолютного порядка, который строил Верзила, не должно было быть места случайностям. Но хаос, заключённый в самой природе человеческой плоти, непредсказуем. И однажды он дал сбой.

Майк Пирсон не должен был этого видеть. Он был просто мальчиком, недавно потерявшим родителей, живущим со своим старшим братом Джоди. Его горе, его страх, его любопытство — всё это было лишь набором примитивных, человеческих эмоций, не представляющих интереса.

Но именно эти эмоции заставили его шпионить. Прячась за кустами на кладбище, он наблюдал за похоронами. И он увидел. Он увидел, как Верзила, после того как все разошлись, с лёгкостью, один, поднял тяжёлый гроб и погрузил его обратно в катафалк. Это было невозможно. Это нарушало законы физики. И это породило в мальчике не просто страх. Это породило резонанс. Его страх, его юношеская, незамутнённая воля к познанию, завибрировали на той же частоте, что и сам Верзила. Он, сам того не зная, стал для него интересен.

Верзила почувствовал его. Как камертон чувствует другой, настроенный на ту же ноту. И он начал охоту. Но не ту, что за обычным сырьём. Это была другая охота. Охота за преемником.

Майк, ведомый своим ужасом, проник в мавзолей. И он увидел всё. Он увидел цех по переработке. Он увидел уродливых, скрюченных карликов в балахонах. Он увидел летающие, смертоносные сферы. Он даже сумел победить. На время. Он отрезал Верзиле пальцы, которые превратились в отвратительных, жужжащих насекомых. Он заманил его в старую шахту и вызвал обвал.

Он думал, что уничтожил его. Наивный. Как можно уничтожить физический принцип? Как можно убить того, кто уже давно не жив в человеческом смысле? Верзила был не просто телом. Он был идеей. Он был аватаром. И у него были копии.

Но что-то изменилось. Вторжение Майка, его сопротивление, его страх — всё это внесло дисгармонию в безупречную, холодную систему.

Верзила, или то, что им управляло, впервые за вечность столкнулся с чем-то, что не укладывалось в его планы. С человеческой волей. И он стал одержим этим мальчиком. Он больше не хотел просто превратить его в сырьё. Он хотел его понять. Ассимилировать. Сделать частью себя.

Началась долгая, многолетняя игра.

Верзила преследовал Майка. Он насылал на него своих слуг. Он являлся ему в кошмарах. Он пытался сломить его, подчинить. Но в этой игре был ещё один участник. Реджи. Продавец мороженого. Друг семьи Пирсонов. Простой, не слишком умный, но упрямый и верный человек. Реджи был воплощением всего того, что Верзила презирал. Обыденность. Простота. Человеческая привязанность. И именно поэтому он стал для него самой большой проблемой.

Реджи, со своим дробовиком и нелепым энтузиазмом, был для Верзилы не врагом. Он был шумом. Помехой. Раздражающим, нелогичным фактором, который постоянно нарушал его планы.

Эта троица — Верзила, Майк и Реджи — оказалась связана. Они стали системой. Вечным треугольником. Верзила охотился за Майком. Майк пытался понять и остановить Верзилу. А Реджи просто пытался спасти Майка.

Они путешествовали по умирающим, вымершим городкам Америки. Городкам, где уже побывал Верзила. Городкам, где все кладбища были разрыты, а дома — пусты. И с каждым годом, с каждой новой схваткой, Майк менялся.

Верзила, не в силах захватить его силой, начал действовать иначе. Он начал вживлять в него части себя.

Во время одной из их схваток, летающая сфера вонзилась Майку в голову. Реджи сумел её извлечь. Но что-то осталось внутри. Золотая сфера. Она не убила его. Она начала его трансформировать. Его сны стали кошмарами, в которых он бродил по красной, выжженной пустыне. Его мысли иногда становились чужими, холодными, нечеловеческими. Он начал понимать Верзилу. Он начал чувствовать то, что чувствовал он. Космическую, вселенскую тоску.

Верзила не просто охотился за ним. Он готовил его. Он превращал его в себя. Он хотел не просто победить. Он хотел, чтобы Майк, в конце концов, добровольно пришёл к нему. Чтобы он сам захотел отправиться туда. В тот красный, мёртвый мир. Чтобы он, наконец, понял, что единственный способ победить в этой игре — это принять её правила. И перестать быть человеком...

Глава 4: Синтез и Распад

Годы погони, борьбы и бегства превратились в дурную, бесконечную дорогу, уходящую в никуда. Города сливались в одно серое, вымершее пятно. Лица случайных попутчиков стирались из памяти, не успев на ней отпечататься. Остались только трое. Вечная, проклятая троица.

Майк, Реджи и тень Верзилы.

Трансформация Майка подходила к концу. Золотая сфера в его голове, этот чужеродный, мыслящий имплант, сделала свою работу. Он изменился. Он начал видеть. Не так, как раньше. Он видел потоки времени, видел разрывы в ткани реальности. Он смотрел на человека и видел не его лицо, а всю его жизнь, от рождения до смерти, спрессованную в одно мгновение. Он видел, как прошлое, настоящее и будущее существуют одновременно.

И он видел Верзилу. Не как монстра. А как необходимость. Как неизбежность. Он понял его логику. Логику существа, уставшего от хаоса времени. Он понял его цель. Не завоевание. А упорядочивание. Превращение всей этой грязной, неэффективной, страдающей вселенной в единый, стабильный, предсказуемый механизм.

Страх ушёл. На его место пришло понимание. И усталость. Бесконечная, космическая усталость.

Реджи не видел этого. Для него Майк был всё тем же мальчиком, которого нужно было спасать. Он продолжал свою войну. Он чистил свой четырёхствольный дробовик, он мастерил самодельное оружие, он произносил свои глупые, бравурные речи. Он был якорем. Последней связью Майка с его человечностью.

И Верзила знал это. Он понял, что, пока Реджи жив, Майк никогда не сделает последний шаг. Никогда не примет свою новую природу. И он решил убрать эту помеху.

Финальная схватка произошла не в мавзолее, не в умирающем городе. Она произошла в пустыне. В той самой, красной, выжженной пустыне, которую Майк так часто видел во снах.

Верзила, используя всю свою мощь, на время «протянул» своё измерение в их мир. Они стояли посреди бесконечного, красного ландшафта, под багровым, чужим солнцем.

— Пора домой, Майкл, — сказал Верзила. Его голос не был ни злым, ни добрым. Он был констатацией факта.

— Я не пойду с тобой, — ответил Майк. Но в его голосе уже не было ненависти. Лишь усталость.

— Ты — это я, Майкл. А я — это ты. Мы — части одного целого. Наше место — там.

Он указал на горизонт. И там, в мареве горячего воздуха, они увидели его. Гигантский, циклопический город. Город из чёрного, базальтового камня. И тысячи, миллионы скрюченных, уродливых фигур в балахонах, которые медленно, без цели, брели к нему.

— Это твой мир? — спросил Майк.

— Это наш мир, — ответил Верзила. — Мир порядка. Мир без времени. Мир без боли.

— И без жизни, — вмешался Реджи, вскидывая свой дробовик. — Ну что, верзила, отведай-ка свинцового правосудия!

Он выстрелил.

Верзила даже не пошевелился. Он просто поднял руку. И пули, долетев до него, остановились в воздухе и упали на землю, как мёртвые мухи.

— Ты — шум, — сказал Верзила, глядя на Реджи с холодным, научным любопытством. — Нелогичный. Лишний.

Он щёлкнул пальцами.

И Реджи закричал. Он не загорелся. Его не разорвало на части. С ним произошло нечто худшее. Он начал стареть. На глазах у Майка его кожа покрылась морщинами, волосы поседели и выпали. Его тело согнулось, высохло. За несколько секунд он превратился в дряхлого, иссохшего старика. А затем — в прах, который развеял горячий ветер.

Он просто кончился. Время, которое Верзила так ненавидел, стало его оружием.

Майк смотрел на место, где только что стоял его друг. И он не почувствовал ничего. Ни горя. Ни злости. Лишь пустоту. Якорь был обрублен.

Он поднял глаза на Верзилу.

— Теперь ты готов, — сказал тот.

— Да, — ответил Майк.

И он сделал шаг ему навстречу.

В тот миг, когда он принял свою судьбу, золотая сфера в его голове активировалась. Его тело начало меняться. Он начал расти. Его кожа пожелтела, высохла. Его глаза потеряли цвет, превратившись в два серебристых, безразличных шара.

Он больше не был Майком Пирсоном. И он больше не был человеком. Рядом с Верзилой теперь стоял он. Такой же высокий. Такой же холодный. Такой же бесстрастный. Двое. Отец и сын. Учитель и ученик. Две функции. Два аспекта одной и той же нечеловеческой воли.

— Пора, — сказал Верзила.

— Пора, — ответил новый Верзила.

И они, не оглядываясь, пошли по красной, выжженной земле. К чёрному городу на горизонте. В свой новый, вечный, мёртвый дом.

Глава 5: Финал

Их возвращение в красный мир не было триумфом. И не было трагедией. Оно было формальностью. Как возвращение книги на полку в библиотеке. Там, в мире без времени, они продолжили свою работу.

Верзила-старший, бывший когда-то Джебедаей, обучал Верзилу-младшего, бывшего когда-то Майком. Он обучал его законам этой новой физики. Он показывал ему, как собирать армию из мёртвой плоти. Как создавать сферы-охотники.

Майк, или то, что им стало, учился быстро. В нём не было человеческих эмоций, которые мешали бы процессу. Была лишь холодная, безупречная логика.

Они работали вместе. Две идеальные, слаженные части одного механизма. Они отправляли свои легионы карликов в иные, ещё живые, ещё хаотичные миры. Они собирали урожай. Они несли свой порядок.

Это могло бы продолжаться вечно. Но в каждой идеальной системе есть скрытый изъян. Изъяном была память.

Верзила-старший, трансформировавшись, почти полностью стёр в себе Джебедаю. Почти. Но не до конца. Где-то в самой глубине его нового сознания остался микроскопический, погребённый под эонами небытия, осколок. Воспоминание о том, кем он был. О его первой, главной ошибке. Об усталости от времени.

Верзила-младший, Майк, тоже не был абсолютно чист. Его трансформация была более быстрой, более искусственной. И в нём остался якорь. Воспоминание о Реджи. О его глупой, нелогичной, но абсолютной преданности.

И однажды эти два изъяна вошли в резонанс. Это случилось не в какой-то определённый момент. Это был медленный, подспудный процесс.

Наблюдая за работой Майка, Верзила-старший начал видеть в его безупречной эффективности нечто иное. Нечто, что он смутно помнил. Своё собственное, давнее, человеческое стремление к порядку. А Майк, глядя на бесконечные, безликие орды рабов, которых они создавали, иногда, на долю секунды, видел среди них одно лицо. Лицо простого, упрямого продавца мороженого.

Противоречие начало расти. Верзила-старший, создатель этой системы, начал в ней сомневаться. Он бежал от хаоса распада. Но не создал ли он просто иной, более холодный и более страшный хаос? Хаос вечной, бессмысленной работы. Майк, его идеальный преемник, начал чувствовать нечто, для чего в этом мире не было названия. Эмпатию. Глядя на очередную жертву, он видел не просто сырьё. Он видел страх. Тот самый страх, который когда-то испытывал он сам.

Их безупречный дуэт начал давать сбой. Они перестали понимать друг друга.

— Мы должны расширяться, — говорил Верзила-старший, но в его ментальном голосе уже не было прежней уверенности. — Больше миров. Больше порядка.

— Зачем? — отвечал Майк. — Этот мир уже стабилен. Этот порядок уже достигнут. Дальнейшая работа нелогична.

— Работа — это и есть порядок! — настаивал старший.

— Нет, — отвечал младший. — Работа — это процесс. А процесс — это форма времени. Ты бежал от времени, но ты сам его и создал. Вечный, бессмысленный цикл.

Это был бунт. Но не бунт раба против хозяина. Это был бунт логики против самой себя.

Верзила-старший посмотрел на своего ученика. И он увидел не своё отражение. Он увидел свою ошибку. Он хотел создать идеального преемника. А создал идеального критика. Он понял, что Майк прав. Вся его система, вся его война с энтропией была лишь формой самообмана. Он не победил смерть. Он просто поставил её на конвейер.

И в нём, в существе, которое не чувствовало ничего уже много веков, родилось новое, последнее, давно забытое чувство. Отчаяние. Он понял, что его тюрьма — не красный мир. Его тюрьма — это он сам. Его вечная, неутолимая воля к действию.

И он принял последнее, единственно верное, логическое решение. Он должен был остановить сам себя. Он подошёл к Майку.

— Ты прав, — сказал он. — Система несовершенна. В ней есть ошибка.

— Да, — ответил Майк.

— И эту ошибку нужно устранить.

Он положил свою руку на плечо Майка.

— Ты — моё величайшее творение, Майкл. И моё величайшее поражение. Ты стал более совершенным, чем я. Ты видишь то, чего я не видел. И поэтому ты должен закончить мою работу.

— Что я должен сделать?

— Уничтожить меня, — сказал Верзила. — И всё это. Весь этот мир. Вернуть всё к изначальному состоянию. К тишине. К настоящей тишине.

Он развернулся и пошёл. К порталу. К тому самому, через который он когда-то вернулся. Он встал между двумя серебристыми столбами.

— Я не могу сделать это сам, — сказал он. — Моя природа не позволит. Но ты можешь. Ты — парадокс. Ты — сбой в системе, который может её обрушить.

Он посмотрел на Майка. В его глазах, впервые за вечность, промелькнуло что-то, похожее на человеческое чувство. Просьба.

— Отключи машину, Майкл. Пожалуйста.

Майк смотрел на своего создателя. На своего отца. На своего тюремщика.

Он поднял руку. И сконцентрировал свою волю.

Портал, до этого стабильный, задрожал. Заискрился. Гул стал невыносимым.

— Спасибо... — успел сказать Верзила.

И его фигура, вместе с порталом, вместе со всем красным миром, начала сжиматься. Коллапсировать. Втягиваться в одну-единственную, бесконечно малую точку. Точку абсолютного, окончательного небытия.

Всё исчезло.

Майк остался один. Один в полной, абсолютной, белой пустоте. Не было ни миров, ни времени, ни пространства. Ничего. Он уничтожил всё.

И он, наконец, обрёл то, к чему так долго, сам того не зная, стремился. Идеальный, ничем не нарушаемый, вечный… Покой.