Иллюзия романтики

Глава 1

Антверпен в тот сырой, пронизывающий до костей апрель 1906 года казался не столько городом, сколько огромным, дымящим механизмом, перемалывающим уголь, сталь и человеческие судьбы. Низкое небо Фландрии, затянутое бесконечной пеленой облаков цвета грязной овечьей шерсти, давило на шпили соборов и крыши пакгаузов, отражаясь в мутных, маслянистых водах Шельды, которая несла свои тяжелые волны к Северному морю, равнодушная и вечная, как само время.

У причала, среди закопченных буксиров, ржавых барж и угольных шаланд, стоял он — учебный барк «Граф де Смет де Найер». Он выделялся в этом царстве копоти, как лебедь, случайно залетевший в угольную яму. Его стальной корпус, выкрашенный в ослепительно белый цвет, сиял на фоне серой реки, его три мачты, устремленные в небо, казались ажурным кружевом, сплетенным руками великанов, а свежая краска пахла надеждой и дальними странствиями. Это была гордость Бельгии, новый, с иголочки, корабль, призванный воспитывать элиту торгового флота, тех будущих капитанов, которые должны были нести флаг королевства в самые отдаленные уголки колониального мира.

Но красота эта была обманчивой, и опытный глаз моряка мог заметить в осанке корабля нечто тревожное.

На набережной царило столпотворение, пронизанное той особенной, нервной суетой, которая всегда сопровождает долгие проводы. Здесь смешались запахи мокрой шерсти, дорогих сигар, дешевого табака, дегтя и женских духов. Оркестр играл бравурные марши, но звуки медных труб тонули в густом, влажном воздухе, звуча глухо и печально, словно похоронная процессия, по ошибке заигравшая польку.

Толпа бурлила. Здесь были отцы семейств, солидные буржуа в цилиндрах и пальто с меховыми воротниками, которые с гордостью и скрытой тревогой смотрели на своих сыновей. Здесь были матери и сестры, чьи лица, скрытые вуалями, были мокрыми от слез, которые они тщетно пытались спрятать, прижимая к глазам кружевные платки. И здесь были они — главные герои этой драмы, кадеты.

Их было около шестидесяти. Совсем мальчишки, многим из которых едва исполнилось восемнадцать. Они стояли на палубе, выстроившись вдоль борта, в своих новеньких синих мундирах с золотыми пуговицами, которые еще не успели потускнеть от соленого ветра. Их лица, розовые и гладкие, еще не знавшие бритвы и штормов, светились возбуждением. Для них «Граф де Смет де Найер» был не просто кораблем — это был билет в жизнь, полную приключений, романтики и славы. Они видели себя новыми конкистадорами, покорителями океанов, и в их воображении уже шумели пальмы Южной Африки и сияло солнце Индийского океана. Они не замечали свинцовой тяжести реки, они не чувствовали холода, пробирающегося под сукно шинелей. Они были пьяны юностью.

Но был один человек, который не разделял этого опьянения.

Капитан Адольф Фурко стоял на мостике, возвышаясь над толпой и суетой. Это был человек, словно вытесанный из мореного дуба — крепкий, немногословный, с лицом, изрезанным морщинами, в каждой из которых жила память о тысячах пройденных миль. Он смотрел вниз, на палубу, на этих восторженных детей, доверенных его попечению, и в его глазах, обычно холодных и спокойных, сквозила глубокая, затаенная печаль.

Фурко знал то, чего не знали ни эти мальчики, ни их плачущие матери. Он знал, что находится в трюме под их ногами.

Судно, гордо именуемое «учебным», было забито коммерческим грузом так, как набивают дешевый чемодан перед бегством. Владельцы, желая оправдать каждый сантиметр пространства, загрузили в чрево «Графа» тысячи мешков цемента и сотни тонн железнодорожных рельсов. Этот груз — мертвый, тяжелый, неподвижный — тянул корабль вниз. Ватерлиния ушла глубоко под воду, и барк сидел в реке тяжело, инертно, лишенный той грациозной легкости, которая должна быть присуща паруснику. Фурко чувствовал эту тяжесть позвоночником, он ощущал, как неохотно корпус отзывается на легкое течение реки. Это был не танцор, это был тяжелоатлет, которого заставили танцевать вальс.

— Слишком глубоко, — пробормотал он себе под нос, сжимая поручень мостика затянутой в перчатку рукой. — Слишком много камня для деревянных душ.

К нему подошел старший помощник, молодой, подтянутый офицер, пытавшийся скрыть волнение за маской служебного рвения.

— Погрузка завершена, капитан. Все на борту. Лоцман готов.

— Хорошо, — коротко кивнул Фурко. — Уберите трап.

Команда «Убрать трап» прозвучала как приговор, отрезающий последнюю нить, связывающую их с твердой землей. Трап пополз вверх, и в этот момент на набережной прокатился единый вздох, похожий на шелест осенней листвы. Женщины замахали платками, кто-то вскрикнул, оркестр грянул национальный гимн «Brabançonne», но музыка казалась жалкой перед лицом величественного молчания реки.

Буксиры, пыхтя черным дымом, натянули тросы. Вода за кормой вспенилась, грязная пена закрутилась водоворотами, и огромный белый корпус дрогнул. Медленно, мучительно медленно, словно не желая покидать безопасную гавань, «Граф де Смет де Найер» начал отваливать от стенки.

Кадеты на палубе закричали «Ура!», подбрасывая в воздух фуражки. Они махали руками своим родным, которые быстро превращались в маленькие черные фигурки на фоне серых зданий Антверпена. Они смеялись, толкая друг друга локтями, указывая на чаек, кружащих над мачтами. Они еще не знали, что для многих из них этот серый, дождливый вид родного города станет последним воспоминанием о доме.

Корабль разворачивался носом к устью, туда, где река расширялась, впадая в Северное море. Городские шпили, портовые краны, дымящие трубы — все это начало медленно уплывать назад, растворяясь в тумане, который сгущался над водой.

Фурко не оглядывался. Он смотрел только вперед, в серую мглу, скрывающую горизонт. Он чувствовал, как палуба под ногами живет своей жизнью, чувствовал вибрацию корпуса, слышал скрип такелажа. И в этом скрипе ему слышалось предостережение. Корабль жаловался. Ему было тяжело. Цемент и сталь в его утробе лежали неподвижным грузом, смещая центр тяжести, делая судно валким и уязвимым.

«Мы везем камни для могил, — подумал капитан с внезапной, пронзительной ясностью, от которой у него похолодело внутри. — Мы везем их в Африку, но море может потребовать свою пошлину раньше».

Он отогнал эти мысли, усилием воли возвращая себе спокойствие профессионала. Впереди был долгий путь. Впереди был Бискайский залив, известный своим коварством. Впереди была ответственность за шестьдесят жизней.

Буксиры дали прощальный гудок и отцепили тросы. Паруса — огромные, белые облака полотна — начали раскрываться на реях, хлопая на ветру, как крылья гигантской птицы. «Граф де Смет де Найер» поймал первый порыв ветра и, слегка накренившись — слишком резко, слишком тяжело накренившись, отметил про себя Фурко, — двинулся в открытое море.

Серые воды Шельды сомкнулись за его кормой, стирая след, словно закрывая дверь в тот мир, где остались тепло, уют и твердая земля под ногами. Путешествие в вечность началось.

Глава 2

Как только береговая линия Фландрии растворилась в сырой дымке, а маяки Антверпена превратились в призрачные, мигающие звезды, жизнь на борту «Графа де Смет де Найера» вошла в свою железную колею. Внешний лоск парадного выхода — бравурная музыка, платки, слезы — был смыт первыми брызгами Северного моря, и обнажилась изнанка морской службы, жесткая и лишенная сантиментов, как наждачная бумага.

Барк был красив, спору нет. Его линии были чисты, рангоут высок, а палуба, выдраенная до белизны песком и молитвами боцмана, сияла даже под тусклым солнцем. Но под этой элегантной оболочкой скрывалось мрачное чрево, тайна которого была известна лишь офицерам да тем несчастным, чья вахта проходила в трюмных отсеках.

Кадеты, эти мальчики из хороших семей, привыкшие к крахмальным воротничкам и воскресным обедам с жареным гусем, столкнулись с реальностью своего нового дома. Их кубрики, расположенные на средней палубе, были тесными, пропахшими сыростью, канатом и тем неистребимым запахом мужского общежития, который складывается из пота, дешевого табака и влажной шерсти. Койки висели в два яруса, и пространство между ними было таким узким, что, поворачиваясь во сне, можно было ударить локтем соседа. Но это была лишь вершина айсберга.

Настоящий ужас, о котором шептались по углам, лежал ниже.

Трюм. Это слово произносилось с суеверным трепетом. Огромное пространство, предназначенное для того, чтобы делать судно легким и плавучим, было превращено в склеп. Три тысячи тонн. Цифра эта, сухая и абстрактная в накладных судовладельца, здесь обретала физическую массу и угрозу. Мешки с портландцементом лежали плотными штабелями, серыми и неподвижными, как надгробные плиты. А поверх них, скрепленные цепями и деревянными распорками, покоились стальные рельсы.

Рельсы для железных дорог Дурбана. Длинные, холодные, хищные полосы металла. Они были уложены так плотно, что казалось, будто сам корабль сделан не из стали и дерева, а целиком отлит из чугуна.

Кадет Пьер Леклерк, хрупкий юноша с тонкими чертами лица и глазами мечтателя, в свою первую вахту спустился в трюм для проверки креплений. Фонарь «летучая мышь» в его руке отбрасывал пляшущие тени на стены, покрытые конденсатом. Здесь, внизу, не было слышно шума ветра и криков чаек. Здесь царила тишина, но тишина не мертвая, а напряженная, словно зверь перед прыжком.

Пьер провел рукой по холодной стали рельса. Металл был влажным.

— Тяжело, — прошептал он, и его голос прозвучал глухо, словно он говорил из могилы. — Как же нам тяжело...

Он чувствовал это каждой клеткой. Судно не шло по волнам, оно продавливало их. Когда налетала волна, обычный парусник должен был бы всплыть на нее, легко и грациозно, как поплавок. Но «Граф» вел себя иначе. Он принимал удар волны всем корпусом, вздрагивал, словно от боли, и медленно, мучительно медленно поднимал нос, стряхивая с себя тонны воды. У него не было запаса плавучести. Он был перегружен.

Вечером в офицерской кают-компании, где подрагивали хрустальные графины в специальных гнездах стола, разговор шел вполголоса. Старший помощник Вермюлен, человек с лицом игрока в покер, нервно крутил в пальцах серебряное кольцо для салфетки.

— Осадка на два фута больше нормы, капитан, — сказал он, не поднимая глаз. — При любом крене больше двадцати градусов мы будем черпать воду фальшбортом. А если груз сместится...

Капитан Фурко сидел во главе стола, прямой и неподвижный, как статуя Командора. Перед ним стояла нетронутая тарелка с супом. Он знал эти цифры лучше Вермюлена. Он знал их наизусть.

— Груз закреплен, — ответил он ровным голосом, в котором, однако, слышался металл. — Владельцы посчитали это допустимым. Наша задача — дойти до Дурбана, а не обсуждать физику тел.

— Но это учебное судно, сэр! — не выдержал второй помощник, горячий парень из Остенде. — У нас на борту шестьдесят детей! Мы не угольщик, черт возьми! Мы везем будущее нации, а нас нагрузили как баржу с навозом!

— Тишина! — Фурко ударил ладонью по столу. Звук был резким, как выстрел. Графины звякнули. 

— Я запрещаю подобные разговоры. Паника на корабле страшнее любого груза. Вы офицеры. Ваша обязанность — вселять уверенность, а не сеять страх. Кадеты должны видеть в вас опору, а не кучку испуганных баб.

Офицеры замолчали, уткнувшись в тарелки. Но тишина была тяжелой. Каждый из них понимал: капитан прав по уставу, но не прав по совести. Они плыли на пороховой бочке, только вместо пороха был цемент, который при намокании превратится в камень, окончательно лишив судно шансов на спасение.

Ночью, когда судно раскачивало на пологой зыби, кадеты в своих койках чувствовали эту инертность. Лежишь, закрыв глаза, и чувствуешь: вот корабль пошел на левый борт... пошел... пошел... и замер в нижней точке. Секунда, другая, третья. Сердце пропускает удар. Почему он не выпрямляется? Неужели всё? И только потом, с натужным стоном шпангоутов, палуба начинает медленно возвращаться к горизонту.

Это было похоже на дыхание больного астмой — тяжелое, с хрипами, с долгими паузами.

— Слышишь? — шептал сосед Пьера, рыжий верзила по имени Ян. — Он скрипит так, будто у него кости ломаются.

— Это дерево, Ян. Дерево всегда скрипит, — отвечал Пьер, пытаясь успокоить друга, хотя у самого холодело в животе.

— Нет, — упрямо мотал головой Ян в темноте. — Это не дерево. Это рельсы. Они там, внизу, ползают. Как змеи. Я чувствую, как они ползают.

И этот образ — змеи из стали, ползающие в темноте трюма — преследовал их во снах. Им снилось, что они замурованы в склепе, а сверху на них сыплется серый порошок цемента, забивая рот, нос, глаза, превращая их в статуи.

Дни шли за днями. «Граф де Смет де Найер» пробивался сквозь серые волны Ла-Манша, оставляя за собой широкий пенный след. Внешне все было безупречно: вахты сменялись по склянке, паруса ставились и убирались, навигационные счисления велись с педантичной точностью. Но каждый на борту, от капитана до юнги, чистившего картошку на камбузе, жил с ощущением, что они идут по очень тонкому льду.

Под их ногами, отделенная лишь дюймом палубного настила, лежала бездна весом в три тысячи тонн. И эта бездна ждала своего часа, ждала первой ошибки, первого настоящего шторма, чтобы предъявить свои права на этот гордый, белый, обреченный корабль. Они жили на крышке гроба, который плыл в никуда.

Глава 3

Каюта капитана была островом викторианского порядка посреди зыбкого океанского хаоса. Здесь пахло хорошим табаком, полированным красным деревом и старой кожей переплетов лоций. Бронзовая лампа под зеленым абажуром отбрасывала уютный круг света на стол, где лежали навигационные карты, циркуль и судовой журнал, раскрытый на дате «10 апреля». Все здесь было на своих местах: барометр в латунном корпусе, портрет короля Леопольда II на переборке, аккуратно заправленная койка. Но хозяин этого убежища, капитан Адольф Фурко, не чувствовал покоя.

Он сидел в кресле, глядя на пляшущий огонек в лампе, и его лицо, изрезанное глубокими тенями, напоминало маску античного трагика. Ему было пятьдесят с небольшим, но седина уже густо посеребрила его виски и усы. Это был человек старой закалки, из той породы моряков, которые верят в Бога, в устав и в то, что капитан — это не должность, а священство. Он был женат на море, и этот брак был долгим, трудным и бездетным, если не считать сотни юнг и матросов, которых он воспитал за эти годы.

Но этот рейс был другим.

Фурко поднялся и подошел к иллюминатору. За толстым стеклом бушевала чернота, расчерченная белыми гребнями волн. Он прижался лбом к холодному стеклу.

Шестьдесят мальчишек. Шестьдесят чьих-то сыновей.

Он помнил их лица на смотре в Антверпене. Чистые, открытые, полные наивной веры в то, что мир — это большая игровая площадка. Они смотрели на него с обожанием и страхом, видя в нем полубога, повелителя ветров. А он видел в них... жертв.

Он знал, что судовладельцы совершили преступление. Не юридическое — по бумагам все было чисто, регистр Ллойда дал добро, осадка была на грани, но в пределах допустимого, — а моральное. Отправлять учебное судно, битком набитое детьми, с таким грузом через Бискай зимой — это было равносильно тому, чтобы заставить школьный класс маршировать по минному полю.

Фурко пытался протестовать. Тихо, без скандалов, как и подобает офицеру. Он писал докладные, он намекал, он хмурился на совещаниях. Но ему дали понять: или он ведет «Графа», или он списывается на берег. А берег для Фурко был смертью. Он не умел жить на земле. Он не умел выращивать розы или обсуждать политику в клубе. Его место было здесь, на мостике, между небом и водой. И он согласился. Согласился стать Хароном для этих душ, надеясь, что его опыт и удача смогут обмануть судьбу.

— Господи, — прошептал он, глядя в темноту. — Дай мне провести их. Только до Дурбана. Я не прошу золота, не прошу славы. Просто дай мне довести их живыми.

Он вернулся к столу и открыл ящик. Там лежала фотография его жены. Строгая женщина в чепце, с поджатыми губами. Она ждала его в Остенде. Она привыкла ждать. Но в этот раз, прощаясь, он увидел в ее глазах что-то новое. Страх. Она тоже чувствовала. Женщины моряков всегда чувствуют беду раньше барометров.

Фурко достал сигару, обрезал кончик золотой гильотинкой, но закуривать не стал. Просто вертел ее в пальцах, ощущая фактуру табачного листа.

Его одиночество было абсолютным. Он не мог поделиться своими страхами с офицерами — это подорвало бы дисциплину. Он не мог открыться кадетам — это разрушило бы их мир. Он должен был быть скалой. Непоколебимым, уверенным, всезнающим. Он должен был выходить к завтраку выбритым до синевы, шутить, проверять чистоту пуговиц, делать замечания по навигации, делая вид, что крен судна — это норма, что вода, заливающая палубу, — это просто морская романтика.

Это лицемерие разъедало его душу, как ржавчина.

В дверь постучали.

— Войдите, — голос Фурко был тверд и спокоен.

На пороге стоял корабельный капеллан, отец Ван Дамм. Маленький, суетливый человечек в сутане, которая выглядела нелепо среди штормовок и зюйдвесток.

— Не помешаю, капитан?

— Проходите, падре. Присаживайтесь.

Ван Дамм сел на край дивана, нервно теребя четки.

— Я только что был в кубриках, — начал он тихо. — Мальчики... они напуганы. Многие пишут письма домой. Прямо сейчас. Хотя почту мы сможем отправить нескоро.

— Страх — это нормально, — ответил Фурко, глядя на священника тяжелым взглядом. — Страх делает нас осторожными.

— Это не просто страх шторма, капитан. Это... предчувствие. Они говорят о рельсах. Они говорят, что слышат, как груз дышит. Кадет Верлейн плакал. Он сказал, что видел сон, будто мы все уже под водой.

Фурко сжал сигару так, что она хрустнула.

— Сны — это от плохого пищеварения, падре. Скажите коку, чтобы клал меньше жира в рагу. А Верлейна поставьте на дополнительную вахту. Труд лечит меланхолию.

— Адольф, — священник впервые назвал его по имени, и это прозвучало как нарушение табу. — Мы оба знаем, что дело не в рагу. Судно ведет себя странно. Я не моряк, но я чувствую... мы падаем. Мы не плывем, мы падаем в каждую волну. Есть ли шанс... повернуть назад? Зайти в Брест? В Лиссабон? Переждать?

Фурко встал. Он казался огромным в этой тесной каюте. Тень от его фигуры накрыла карту на столе.

— Повернуть назад? — переспросил он тихо. — Сдаться? Опозорить флаг? Сказать всему миру, что бельгийские моряки испугались свежего ветра? Нет, падре. Мы не повернем. У нас есть приказ. И у нас есть честь.

— А цена? — спросил священник, глядя ему прямо в глаза. — Какова цена этой чести? Жизни этих детей?

— Мы все в руке Божьей, — отрезал Фурко. — Идите к ним, падре. Молитесь с ними. Утешайте их. Это ваша работа. А моя работа — вести этот корабль. И я буду ее делать, пока мое сердце бьется.

Ван Дамм вздохнул, перекрестил капитана и вышел. Дверь закрылась, оставив Фурко наедине с тишиной.

«Пока мое сердце бьется», — повторил он про себя.

Он подошел к барометру и постучал по стеклу. Стрелка дрогнула и упала еще на два деления. «Падение давления». Буря шла за ними по пятам, как голодный волк.

Фурко чувствовал себя древним царем, которого боги обрекли на заклание. Он знал, что финал уже написан. Он чувствовал его в скрипе переборок, в тяжести корпуса, в запахе озона, проникающем даже сюда. Но он был стоиком. Если судьба требует жертвы, он примет ее с прямой спиной. Он не побежит. Он не будет скулить. Он останется на мостике до конца.

Он наконец чиркнул спичкой и закурил сигару. Дым, сизый и ароматный, поплыл по каюте, создавая иллюзию уюта, иллюзию нормальной жизни, которой у него, возможно, осталось всего несколько дней.

Глава 4

Первые дни в море были обманчивы, как улыбка ростовщика. Ла-Манш, обычно сердитый и вздорный, встретил «Графа» прохладным безразличием. Ветер был свежим, но ровным, и барк шел под всеми парусами, разрезая серые волны с величественной неторопливостью. Для кадетов это время стало периодом странной, эйфорической инициации.

Иллюзия романтики, о которой они читали в книгах Жюля Верна и капитана Мариета, начала обретать плоть. Они учились вязать узлы, их пальцы грубели от пеньки, их лица обветривались, покрываясь первым, еще неровным загаром. Они карабкались на ванты, замирая от восторга и страха на высоте десятиэтажного дома, откуда палуба казалась узкой щепкой, а люди — муравьями. Они чувствовали себя героями.

Жизнь в кубриках наладилась. Появились свои ритуалы, свои шутки, свои лидеры. Пьер Леклерк, тот самый мечтатель, подружился с Яном, рыжим гигантом из Брюгге, сыном кузнеца, который попал на флот, чтобы сбежать от отцовского молота. Эти двое были неразлучны. Ян таскал за Пьера тяжелые бухты троса, а Пьер по вечерам, при свете тусклой лампы, читал Яну вслух романы, которые тот слушал, раскрыв рот, как ребенок сказку.

— Вот увидишь, Пьер, — говорил Ян, лежа на верхней койке и глядя в балки подволока. — В Африке мы разбогатеем. Я слышал, там алмазы лежат прямо на берегу. Наберем полные карманы, вернемся героями. Я куплю отцу новую кузницу, а себе... себе куплю костюм. Белый. И шляпу.

— Алмазы не лежат на берегу, Ян, — мягко поправлял его Пьер, протирая очки, заляпанные солеными брызгами. — Но там есть другое. Там есть слоны. И баобабы. И звезды, которых не видно отсюда. Южный Крест.

Они писали письма. Каждый вечер, после вахты, десятки перьев скрипели по бумаге. Это были письма, полные бравады и нежности.

«Дорогая мама, не волнуйся, я ем хорошо. Боцман строг, но справедлив. Море прекрасно. Вчера мы видели дельфинов...»

«Милая Луиза, я думаю о тебе, когда стою на вахте. Звезды здесь ярче, чем в Антверпене. Я привезу тебе раковину, в которой шумит океан...»

Никто из них не писал о том, что суп пахнет прогорклым салом, что в гальюнах стоит невыносимая вонь, что руки покрылись кровавыми мозолями, которые не заживают от соленой воды. Они оберегали покой своих близких, создавая миф о благородном плавании. Эти письма складывались в брезентовый мешок в каюте капитана, чтобы быть отправленными с первым встречным судном или в порту захода. Мешок этот становился тяжелее с каждым днем, наполняясь надеждами, которые скоро станут бумажным пеплом.

Но были и тревожные звоночки, которые пробивались сквозь эту пелену юношеского оптимизма.

Однажды, во время утренней приборки, кадет Верлейн, маленький, шустрый паренек, поскользнулся на мокрой палубе. Судно в этот момент качнуло — тяжело, с той самой пугающей задержкой в крене. Ведро с водой, которое нес Верлейн, поехало по настилу, ударилось о фальшборт и... не вернулось. Оно осталось там, прижатое гравитацией, пока судно медленно, неохотно выпрямлялось.

Старый боцман, наблюдавший за этим, сплюнул за борт густую струю табачной жвачки и проворчал что-то на фламандском диалекте.

— Что он сказал? — спросил Пьер у Яна.

Ян помрачнел.

— Он сказал: «Эта шлюха слишком ленива, чтобы вставать с постели».

Дисциплина была жесткой. Офицеры гоняли кадетов без жалости. Подъем в четыре утра, ледяная вода из шланга, бесконечное драение меди и тика, учебные тревоги. Но в этой муштре была и забота. Фурко, наблюдавший за учениями с мостика, понимал: только автоматизм может спасти их в критической ситуации. Если они научатся действовать не думая, у них будет шанс.

Но кадеты видели в этом лишь придирки.

— Старик совсем спятил, — ворчали они в кубрике. — Зачем нам надевать спасательные жилеты на учениях по пожарной тревоге? Мы же не горим!

— Он просто хочет нас вымотать, — соглашались другие. — Ему скучно.

Они не понимали, что капитан пытается вдолбить в их головы инстинкт выживания.

Вечерами, когда ветер стихал, на баке собирался импровизированный оркестр. Кто-то доставал губную гармошку, кто-то гитару. Они пели песни — сентиментальные баллады о любви и разлуке, грубые матросские шанти. Музыка летела над темной водой, хрупкая и трогательная. В эти моменты «Граф де Смет де Найер» казался ковчегом братства, плывущим сквозь равнодушную вселенную.

Пьер смотрел на лица товарищей, освещенные тусклым светом фонаря. Вот Жан, который мечтает стать адмиралом. Вот Люк, который все время говорит о еде. Вот Мишель, который тайком плачет по ночам. Они были такими разными, но море спаяло их в единый организм. Они делили хлеб, делили вахты, делили страхи.

— Мы дойдем, — сказал Пьер, глядя на темный горизонт. — Мы обязательно дойдем. Это же лучший корабль во флоте.

— Конечно, дойдем, — ответил Ян, обнимая его за плечи своей огромной ручищей. — А если что... я тебя вытащу. Я плаваю как рыба.

Они смеялись, не зная, что океан не слушает обещаний. Они не знали, что под их ногами, в черной утробе трюма, три тысячи тонн смерти уже начали свое незаметное, микроскопическое движение, повинуясь законам физики, которые сильнее любой дружбы и любой молитвы.

Иллюзия продолжалась. Солнце иногда проглядывало сквозь тучи, играя бликами на воде. Паруса наполнялись ветром, тугим и звонким. Корабль шел на юг, к теплу, к Бискайскому заливу, который уже готовил для них свой страшный экзамен. Это было затишье. Долгое, странное, обманчивое затишье перед бурей, которая войдет в историю.

Глава 5

Бискайский залив не нападает сразу. Он, подобно опытному палачу, сначала демонстрирует свои инструменты, дает жертве почувствовать холод стали, насладиться ожиданием удара. «Граф де Смет де Найер» вошел в его воды под аккомпанемент свинцового неба и зыби, которая стала длинной, маслянистой и высокой, как холмы Фландрии.

Погода портилась не часами, а днями. Барометр в каюте капитана падал с упрямством самоубийцы, каждый день отсчитывая новые деления вниз. Ветер, сначала свежий и бодрящий, начал менять тональность. В вантах появился низкий, гудящий звук, похожий на пение гигантской виолончели, струны которой натянуты до предела. Чайки исчезли. Океан стал пустынным, серым и враждебным.

Для кадетов романтика закончилась так же внезапно, как выключают свет в театре. Началась морская болезнь. Не легкая тошнота первых дней, а изматывающая, выворачивающая наизнанку пытка. Кубрики наполнились стонами и запахом рвоты. Лица мальчишек позеленели, глаза запали. Те, кто еще мог стоять на ногах, ходили, держась за переборки, словно пьяные старики.

Ян, тот самый богатырь, лежал пластом на своей койке, сжимая в руке ведро.

— Оставь меня здесь, Пьер, — хрипел он. — Пусть я сдохну. Я больше не могу. Земля... мне нужна земля...

— Терпи, Ян, — Пьер, сам бледный как полотно, пытался напоить друга водой. — Это пройдет. Боцман говорит, нужно поесть сухарей.

Но сухари не лезли в горло. Еда стала врагом.

Судно вело себя все хуже. Волны, став выше, начали бить в борт с силой кузнечного молота. Каждый удар отдавался дрожью всего корпуса, от киля до клотика. И снова этот страшный, валкий крен. «Граф» заваливался на борт и лежал там, в пене, секунды, которые казались вечностью. Кадеты, прижатые гравитацией к стенкам коек, молились, чтобы он встал.

«Ну же, милая, ну же», — шептали матросы на палубе, глядя, как фальшборт уходит под воду, черпая зеленую муть.

И судно вставало. Медленно, с натугой, скрипя всеми сочленениями, словно старый артритник, поднимающийся с кресла.

Капитан Фурко практически не покидал мостик. Он спал урывками, прямо в штурманской рубке, не раздеваясь. Его лицо посерело, слившись с цветом штормовок. Он чувствовал корабль кожей. Он чувствовал, как три тысячи тонн груза внизу живут своей инертной жизнью, сопротивляясь воле волн.

— Убрать марсели! — кричал он сквозь ветер. — Зарифить грот!

Команды выполнялись, но с трудом. Обледеневшие ванты резали руки. Паруса, намокшие и тяжелые, били как пушечные выстрелы, вырываясь из ослабевших пальцев кадетов. Мальчишки лезли на реи, плача от страха и холода, но лезли, потому что внизу стоял боцман, и его взгляд был страшнее океана.

— Одной рукой за себя, другой за корабль! — ревел боцман. — Не смотрите вниз, щенки! Смотрите на работу!

Вечером 17 апреля шторм перешел в фазу ярости. Небо и море смешались в единый хаос. Горизонт исчез. Видимость упала до нуля из-за летящей пены и дождя. Волны стали стенами, которые обрушивались на палубу, сметая все незакрепленное.

В кают-компании, где обычно звенел хрусталь, теперь царил разгром. Стулья были повалены, книги летали по полу. Офицеры сидели, уперевшись ногами в переборки, пытаясь удержать равновесие. Разговоров не было. Все слушали. Слушали, как стонет корпус.

— Слышите? — вдруг сказал старший механик, подняв палец. — Внизу. В трюме.

Сквозь рев ветра пробивался новый звук. Глухой, скрежещущий. Звук металла о металл.

— Рельсы, — прошептал второй помощник. — Они двигаются.

Это было самое страшное. Если груз начал смещаться, центр тяжести изменится, и судно потеряет остойчивость окончательно. Оно перевернется, как черепаха.

Фурко, вошедший в этот момент, услышал последние слова.

— Проверить трюм, — приказал он. Голос его был спокойным, но в глазах застыла сталь. — Вермюлен, возьмите двух матросов. Осмотрите крепления.

Старпом кивнул и вышел в ревущую тьму.

Внизу, в кубриках, паника была уже осязаемой. Вода начала просачиваться через люки и щели палубы. Она хлюпала под ногами, холодная и грязная. Одежда, постели — все было мокрым. Кадеты сбились в кучу, как овцы в грозу. Кто-то молился вслух, кто-то просто сидел, обхватив голову руками и раскачиваясь.

— Мы утонем, — сказал кто-то в темноте. — Мы все утонем.

— Заткнись! — крикнул Пьер. — Капитан знает, что делает. Это просто шторм. Корабли созданы для штормов.

Но сам он в это уже не верил. Он чувствовал, как «Граф» устал. У корабля, как и у человека, есть предел выносливости. И этот предел был близок.

Ян, который немного пришел в себя, сидел рядом с Пьером, дрожа крупной дрожью.

— Пьер, — сказал он тихо. — Я не хочу в Африку. Я хочу домой. К папе. В кузницу. Там тепло. Там огонь.

Пьер обнял его.

— Мы вернемся, Ян. Вот увидишь. Мы расскажем им, как нам было страшно, и они будут нас угощать пивом.

В этот момент судно содрогнулось от чудовищного удара. Волна накрыла бак, и вода потоком хлынула по палубе, смывая шлюпбалки, бочки, канаты. Свет в кубрике мигнул и погас. Наступила тьма, полная криков и шума воды.

Бискайский залив перестал играть. Он нанес первый серьезный удар, сломав ребра кораблю. «Граф де Смет де Найер» лег на борт и замер, дрожа, как раненый зверь, не в силах подняться. Крен достиг двадцати градусов и не уменьшался. Вода стояла у фальшборта сплошной стеной.

Началась долгая, бесконечная ночь борьбы за жизнь, ночь, когда детство закончилось навсегда, уступив место ужасу взрослой смерти.

Глава 6

18 апреля рассвет не принес облегчения; он лишь высветил масштабы катастрофы серым, безжалостным светом. Океан был взбешен. Волны, похожие на движущиеся горные хребты с пенными вершинами, накатывали одна за другой с методичностью гигантского молота. «Граф де Смет де Найер» лежал на правом борту, накренившись так, что ходить по палубе стало невозможно — приходилось ползти, цепляясь за леера и рымы, словно альпинисты на отвесной скале.

Старпом Вермюлен вернулся из трюма бледный, как мел, с лицом, перемазанным угольной пылью и грязью. Он ворвался в рубку, где Фурко стоял, вцепившись в штурвал вместе с двумя рулевыми, пытаясь удержать судно носом к волне.

— Вода, капитан, — прокричал Вермюлен, перекрывая вой ветра. — В трюме номер два вода. Много воды. Фута три, не меньше.

— Откуда? — Фурко не повернул головы, его взгляд был прикован к надвигающемуся водяному валу.

— Не видно. Возможно, разошелся шов обшивки. Или сорвало заклепки от напряжения. Груз... — Вермюлен запнулся. — Рельсы на месте, но цемент... нижние мешки намокли. Это каша, сэр. Тяжелая, вязкая каша.

Это была худшая новость из возможных. Намокший цемент не просто тяжелеет — он превращается в монолит, смещая центр тяжести необратимо. А вода в трюме, свободная поверхность жидкости, работает как таран, ударяя в борта изнутри при каждой качке.

— Помпы! — скомандовал Фурко. — Всех свободных людей на помпы. Кадетов тоже. Откачивать воду любой ценой.

Приказ прошел по судну как электрический разряд. Измученные, продрогшие мальчишки, которых подняли из мокрых коек, поползли к насосам. Это была адская работа. Ручные помпы требовали огромных усилий. Длинные рычаги ходили вверх-вниз, вверх-вниз, и каждый качок отзывался болью в спине.

Пьер и Ян оказались в одной смене. Они стояли по колено в ледяной воде, заливающей палубу, и налегали на рукоять.

— Раз-два! Раз-два! — задавал ритм боцман, его голос охрип от крика.

Вода из шлангов лилась мутной, серой струей. Это была смесь океанской соли и цементной пыли. Она разъедала кожу рук, попадала в глаза, набивалась в рот. Кадеты работали как автоматы, впадая в транс от усталости и страха. Они не смотрели на море — смотреть туда было страшно. Они смотрели только на спину товарища впереди и на серую струю воды.

Час. Два. Три. Смена. Короткий отдых в кубрике, где воды было уже по щиколотку, глоток холодного кофе, кусок размокшего сухаря — и снова на палубу, снова к рычагам.

К полудню стало ясно, что они проигрывают. Уровень воды в трюме не падал. Он рос.

— Помпы забиваются! — доложил механик. — Цементная пыль. Она забивает клапаны. Мы качаем грязь, капитан.

Фурко понял: это конец. Судно не просто течет — оно умирает. Его артерии забиты, его легкие полны воды. Три тысячи тонн груза тянули его на дно с неумолимой силой гравитации. Крен увеличился до тридцати градусов. Правый фальшборт уже не выныривал из воды. Океан начал заходить на палубу не гостем, а хозяином.

Внутри судна царил хаос. Вещи падали со стеллажей, ящики скользили по наклонному полу, разбиваясь о переборки. В камбузе летала посуда. Кадеты, пытаясь передвигаться по коридорам, падали, ударяясь о стены. Слышался плач, молитвы, ругань.

Ян сорвал ногти, пытаясь очистить фильтр помпы. Кровь смешалась с цементной грязью.

— Бесполезно, Пьер, — сказал он, глядя на друга безумными глазами. — Мы качаем океан. Океан нельзя выкачать.

Пьер молчал. У него не было сил говорить. Он чувствовал только холод, который проник уже, кажется, в самую душу. Он вспомнил дом, теплый камин, запах маминых пирогов. Как это было далеко! Как в другой жизни, на другой планете. Здесь был только холод, серость и этот проклятый ритм: вверх-вниз, вверх-вниз.

В трюме ситуация была еще страшнее. Аварийная партия пыталась найти течь, работая по пояс в ледяной жиже. Фонари выхватывали из тьмы кошмарные картины: мешки с цементом, превратившиеся в серые глыбы, перекатывающуюся воду, черную и маслянистую. Слышался скрежет стали — корпус "дышал", заклепки стонали, готовые лопнуть.

— Уходим! — крикнул старпом. — Здесь ничего не сделаешь!

Они выбрались на палубу, грязные, мокрые, побежденные.

Фурко стоял на накренившемся мостике, держась за поручень, чтобы не скатиться вниз. Он видел все. Он видел, как его корабль, его гордая белая птица, превращается в развалину. Он видел испуганные лица детей, которые смотрели на него с надеждой, тающей с каждой минутой.

Он принял решение. Самое трудное решение в жизни капитана.

— Готовить шлюпки, — сказал он тихо, но ветер подхватил его слова и разнес по палубе. — Всем надеть спасательные жилеты. Собрать документы и судовой журнал.

Команда «Шлюпки к спуску!» прозвучала как похоронный звон. Она означала, что борьба окончена. Что «Граф де Смет де Найер» обречен.

Кадеты замерли. В их глазах читался ужас. Покинуть корабль? Прыгать в это кипящее, ревущее месиво? Шлюпки казались скорлупками орехов по сравнению с волнами.

— Без паники! — голос Фурко зазвучал через мегафон, перекрывая бурю. — Слушать команды офицеров! Первыми идут младшие кадеты. Спокойно. Мы всех вытащим.

Но спокойствия не было. Был животный страх. Мальчишки метались, пытаясь найти свои вещи, спасти какие-то жалкие крохи — фотографии, письма, талисманы. Кто-то пытался надеть два жилета сразу. Кто-то оцепенел и не мог двинуться с места.

Пьер схватил Яна за руку.

— Идем, Ян. К шлюпкам. Держись рядом со мной.

— Мой чемодан... — пробормотал Ян. — Там подарок для мамы.

— К черту чемодан! — закричал Пьер, тряся его за плечи. — Жизнь! Спасай жизнь!

Они начали карабкаться по наклонной палубе к шлюпбалкам левого борта, который был поднят высоко над водой. Правый борт был уже почти затоплен. Спустить шлюпки с правого борта было невозможно — их бы просто разбило волнами. Вся надежда была на левый борт. Но из-за чудовищного крена спустить их оттуда было задачей почти невыполнимой: шлюпки висели над палубой, а не над водой, и их нужно было буквально стаскивать по корпусу судна, рискуя перевернуть.

Начиналась агония эвакуации. Агония, которая станет черной страницей в истории бельгийского флота.

Глава 7

Утро 19 апреля не принесло солнца; оно лишь сменило чернила ночи на грязную серую акварель, позволившую увидеть ужас во всех деталях. Крен достиг тридцати пяти градусов. Палуба превратилась в крутой скат крыши, по которому было невозможно ходить — только ползти, цепляясь ногтями за доски. Океан, почувствовав слабость жертвы, бил уже не в борт, а прямо в палубные надстройки, срывая люки и разбивая стекла иллюминаторов.

На шлюпочной палубе царил ад. Ветер срывал слова с губ, команды офицеров тонули в грохоте волн и скрежете металла. Люди, скользя и падая, пытались подготовить к спуску единственные средства спасения.

Ситуация была патовой. Шлюпки правого борта были уже бесполезны — они находились слишком низко, волны захлестывали их, грозя разбить о фальшборт при первой же попытке спуска. Вся надежда оставалась на левый борт, который поднялся высоко в небо. Но здесь физика работала против людей: из-за крена шлюпки висели не над водой, а над корпусом судна. Чтобы спустить их, нужно было каким-то чудом протащить тяжелые деревянные лодки по наклонному борту, не перевернув их и не разбив о заклепки обшивки.

Кадеты, сбившиеся в кучу у шлюпбалок, напоминали стайку испуганных птиц. Их лица были белыми, губы синими от холода. Спасательные жилеты — громоздкие, пробковые — делали их движения неуклюжими.

— Толкайте! — кричал второй помощник, упираясь плечом в борт вельбота. — Толкайте, черт бы вас побрал!

Ян и Пьер, вместе с десятком других парней, навалились на шлюпку. Мышцы трещали от напряжения. Шлюпка сдвинулась на дюйм, со скрежетом процарапав краску.

— Еще! Раз-два!

В этот момент судно сильно качнуло. Ян поскользнулся, его нога поехала по мокрому настилу, и он рухнул, больно ударившись коленом. Пьер едва успел схватить его за шиворот, не дав скатиться вниз, в кипящую пену правого борта.

— Держись, Ян! Не смей падать!

Капитан Фурко наблюдал за этим с мостика. Он был спокоен той страшной, мертвенной успокоенностью, которая приходит, когда все ставки сделаны и рулетка уже крутится. Он видел, что эвакуация идет плохо. Слишком много паники. Слишком много детей. Слишком мало опытных матросов.

Он подозвал к себе старпома Вермюлена.

— Возьмите командование первой шлюпкой, — сказал он тихо. — Постарайтесь взять как можно больше младших. И держитесь подальше от борта, когда спуститесь. Волной может прибить обратно.

— А вы, капитан? — Вермюлен посмотрел на него с тревогой.

— Я прослежу за спуском второй. Идите. Это приказ.

Вермюлен на мгновение замешкался, словно хотел что-то сказать, может быть, попрощаться, но потом кивнул, отдал честь и начал спускаться к шлюпкам.

Тем временем первая шлюпка наконец-то оторвалась от кильблоков. Она висела на талях, раскачиваясь, как маятник, ударяясь о борт судна. Кадеты начали прыгать в нее — кто-то ловко, кто-то неуклюже, срываясь и падая на банки.

— Спокойно! По одному! — кричал Вермюлен, пытаясь удержать порядок.

Наконец шлюпка коснулась воды. Волна тут же подхватила ее, подбросила вверх, едва не перевернув, но опытные руки матросов успели оттолкнуться веслами от стального бока умирающего гиганта. Шлюпка отошла. В ней было тесно, люди сидели друг на друге, вычерпывая воду касками и шапками. Те, кто остался на борту «Графа», смотрели им вслед с завистью и отчаянием.

Теперь настала очередь второй шлюпки. Самой большой. Баркаса.

Это была последняя надежда для оставшихся тридцати с лишним человек. Среди них были Ян, Пьер, капеллан Ван Дамм и сам капитан Фурко, который все еще оставался на мостике.

Спуск баркаса превратился в кошмар. Крен увеличился. Судно уже не просто лежало на борту — оно начинало погружаться носом. Океан подбирался к люкам трюма.

— Быстрее! — кричал боцман. — Рубите найтовы!

Кадеты, обезумевшие от страха, лезли в баркас еще до того, как он начал спуск. Они набивались в него, как сельди в бочку, мешая друг другу, мешая матросам работать с талями.

— Назад! Куда вы лезете! — орали офицеры, пытаясь оттащить паникующих.

Пьер вцепился в борт баркаса.

— Ян, давай руку!

Ян, громоздкий и неповоротливый в своем жилете, попытался перевалиться через планшир. В этот момент судно дернуло. Тали на корме заело. Нос баркаса пошел вниз, а корма осталась висеть.

Люди посыпались из накренившейся шлюпки, как горох. Кто-то успел ухватиться за банки, кто-то полетел вниз, в ледяную воду, ударяясь о стальной корпус корабля. Крик ужаса перекрыл даже рев бури.

— Трави корму! Трави, идиот! — орал боцман матросу на утке, но трос, разбухший от воды, заклинило намертво.

Пьер висел на руках, болтая ногами в воздухе. Он видел внизу черную воду, в которой барахтались его товарищи. Он видел белые лица, искаженные криком. Он видел Яна. Ян упал в воду. Он был жив, его жилет держал его, но волна била его о борт корабля.

— Пьер! — крикнул Ян снизу. — Помоги!

Пьер подтянулся из последних сил и ввалился обратно в висящий баркас. Он схватил нож, валявшийся на дне, и бросился к кормовому тросу. Он пилил пеньку с яростью безумца. Трос лопнул с пушечным звуком.

Баркас рухнул в воду плашмя. Удар был страшным. Днище треснуло. Вода фонтаном ударила сквозь щели. Но шлюпка была на плаву.

— Гребите! Отходите! — кричал кто-то.

Они пытались отгрести, но волны швыряли их обратно на судно. Баркас бился о борт «Графа», ломая весла, ломая ребра людям. Тех, кто был в воде, затягивало под корпус. Это была мясорубка. Винт и руль корабля, обнажившиеся из воды, стали смертельными жерновами.

Пьер искал глазами Яна.

— Ян! Где ты?!

И он увидел его. Ян был совсем рядом. Он пытался ухватиться за борт баркаса, но его руки, онемевшие от холода, соскальзывали. Очередная волна подняла баркас и швырнула его на борт корабля. Раздался хруст. Ян исчез. Пьер закричал, но в горле застрял ком соленой воды и ужаса.

Сверху, с мостика, на этот ад смотрел капитан Фурко. Он не сдвинулся с места. Он видел гибель своих детей. Он видел, как океан пожирает их одного за другим. Его лицо превратилось в камень. В этот момент в нем что-то умерло — окончательно и бесповоротно. Он перестал быть человеком, надеющимся на спасение. Он стал частью этого корабля, его душой, которая решила уйти на дно вместе с телом.

— Простите меня, — прошептал он, но никто его не услышал.

Баркас, полузатопленный, с переломанными веслами, наконец-то смог оттолкнуться от борта. Течение подхватило его и понесло прочь от агонизирующего судна. В нем было человек пятнадцать — половина от тех, кто пытался в него сесть. Остальные остались в воде.

«Граф де Смет де Найер» остался один. С капитаном на мостике. Наступала развязка.

Глава 9

Когда полуразбитый баркас и первая шлюпка растворились в пелене дождя, превратившись в едва различимые точки, «Граф де Смет де Найер» остался наедине со своим капитаном. Агония корабля вошла в финальную фазу. Это уже не была борьба; это было величественное и страшное умирание гиганта.

Судно погружалось носом. Океан, словно насытившись человеческими жертвами, теперь медленно и методично поглощал сталь и дерево. Вода уже залила бак, поглотила фок-мачту до нижнего рея и подбиралась к мостику. Волны больше не били с яростью — они перекатывались через палубу тяжелыми, маслянистыми валами, смывая все следы недавней паники: брошенные жилеты, обрывки канатов, сломанные весла.

Капитан Адольф Фурко стоял на крыле мостика, вцепившись в леер. Он был один. Абсолютно один в центре бушующей вселенной. Ветер трепал полы его шинели, срывал фуражку, но он стоял неподвижно, словно памятник самому себе.

Почему он остался?

Внизу, в шлюпках, выжившие задавали себе этот вопрос. Мог ли он спастись? Да. В баркасе было место. Он мог прыгнуть. Он мог приказать. Но он не сделал ни движения.

Для Фурко ответ был прост и страшен, как морской закон. Он был капитаном. Он отвечал за каждую жизнь на борту. И он не сберег их. Десятки мальчишек, чьи имена он знал наизусть, чьи голоса еще минуту назад звенели в ушах, теперь качались мертвым грузом в ледяной воде Бискайя. Ян, Жан, Мишель... Он видел их гибель. Он видел, как баркас дробил их тела о борт.

Жить с этим грузом на совести? Смотреть в глаза их матерям в Антверпене? Объяснять судовладельцам и прокурорам, почему он, опытный волк, позволил перегрузить судно? Нет. Это было невозможно. Для человека чести, воспитанного в старых традициях, существовал только один выход. Искупление.

Фурко достал из внутреннего кармана портсигар. Серебро тускло блеснуло в сером свете. Он открыл его. Осталась одна сигара. Последняя. Он достал ее, не спеша обрезал кончик, действуя так спокойно, словно стоял на веранде своего дома в Остенде, а не на тонущем корабле посреди шторма.

Чиркнула спичка. Пламя, прикрытое ладонями от ветра, осветило его лицо — спокойное, умиротворенное, почти счастливое. Лицо человека, который закончил все дела.

Он затянулся. Дым, едкий и ароматный, наполнил легкие, на мгновение перебив запах соли и смерти.

— Прости, Мария, — прошептал он, обращаясь к жене. — Я не вернусь к ужину.

Рядом с ним, словно из ниоткуда, возникла фигура. Это был капеллан Ван Дамм. Он не сел в шлюпку. В суматохе спуска баркаса, когда все дрались за жизнь, маленький священник тихо отошел в сторону. Он не умел плавать, он боялся воды, но еще больше он боялся оставить своего капитана одного перед лицом Вечности.

— Падре? — Фурко удивленно поднял бровь, выпуская струю дыма. — Вы здесь? Почему?

— Пастырь не оставляет паству, Адольф, — ответил Ван Дамм, дрожа от холода, но голос его был тверд. — А вы — моя последняя паства.

Фурко кивнул. Он не стал его гнать. Вдвоем умирать не так одиноко.

— У вас есть сигарета, падре?

— Я не курю, капитан. Но я помолюсь.

Священник достал четки и начал читать «De Profundis». «Из глубины взываю к Тебе, Господи...»

Судно вздрогнуло. Грохот из трюма перекрыл шум бури. Это сорвались с креплений рельсы. Сотни тонн стали ринулись вперед, к носу, пробивая переборки, ломая хребет кораблю. «Граф» клюнул носом. Корма начала подниматься из воды, обнажая винты, застывшие в немом крике.

— Держитесь, падре! — крикнул Фурко, хватая священника за руку.

Вода хлынула на мостик. Ледяная, черная, безжалостная. Она сбила их с ног, закрутила в водовороте. Фурко почувствовал, как его легкие наполняются водой, но страха не было. Было только ощущение бесконечного падения.

Сигара выпала из его пальцев и зашипела, погаснув в набежавшей волне. Это был конец.

В шлюпках, которые болтались в миле от места катастрофы, люди видели финал.

Пьер Леклерк, спасшийся чудом, сидел на дне полузатопленного баркаса, обхватив колени, и смотрел на горизонт. Он видел, как белый корпус «Графа де Смет де Найера» встал почти вертикально. Три мачты, гордость бельгийского флота, в последний раз пронзили низкое небо, словно три перста, сложенные в крестном знамении. А потом... потом он просто исчез. Скользнул вниз, в пучину, без всплеска, без взрыва. Просто ушел.

На поверхности осталось только бурлящее пятно пены, несколько обломков досок и пустота. Страшная, всепоглощающая пустота.

Пьер закрыл глаза. В ушах все еще звучал голос Яна: «Помоги!» Но теперь к нему добавился другой образ. Образ капитана. Маленькая фигурка на мостике. Огонек сигары. Спокойствие.

— Он не бросил нас, — прошептал Пьер. — Он пошел с ними. С Яном. С остальными. Он повел их в последний рейс.

В шлюпке кто-то зарыдал. Старпом Вермюлен, сидевший на руле, снял фуражку. Дождь смешивался со слезами на его щеках.

— Прощай, «Граф», — сказал он хрипло. — Прощай, капитан.

Океан сомкнулся над местом трагедии. Волны продолжали бежать, равнодушные и вечные. Им было все равно, что они только что поглотили тридцать три жизни, тридцать три вселенные, полные надежд, любви и страха. Для океана это был лишь эпизод. Но для тех, кто остался в живых, для тех, кто сидел в этих утлых шлюпках посреди Бискайского залива, мир изменился навсегда. Детство кончилось. Началась жизнь взаймы — жизнь, купленная ценой чужой смерти и капитанской чести.

Глава 10

Тишина после гибели корабля оглушает сильнее, чем рев любого шторма. «Граф де Смет де Найер» ушел, унеся с собой крики, скрежет металла и треск ломающегося дерева, оставив на поверхности лишь масляное пятно, обломки шлюпочных весел и двадцать шесть человек, дрейфующих в открытом океане на двух утлых скорлупках.

Вторая шлюпка — полуразбитый баркас, в котором сидел Пьер, — черпала воду бортами. Люди в ней были похожи не на выживших, а на мертвецов, которым забыли сказать, что они умерли. Мокрые, продрогшие до костей, с лицами, серыми от шока, они механически вычерпывали воду всем, что попадалось под руку — фуражками, ботинками, банками из-под консервов.

— Грести, — хрипел второй помощник, пытаясь удержать нос шлюпки к волне. — Не спать! Если уснете — замерзнете. Грести!

Но сил не было. Пьер смотрел на свои руки — они были белыми, сморщенными, чужими. Он не чувствовал пальцев. Он думал о Яне. Где он сейчас? Там, внизу, в темноте? Или его тело качается где-то рядом, среди обломков? Эта мысль вызывала тупую, ноющую боль в груди, которая была сильнее холода.

Ночь прошла в полубреду. Шторм начал стихать, словно устыдившись содеянного, но холод остался. Звезды, те самые звезды, о которых они писали в письмах, холодно мерцали в разрывах туч, равнодушно взирая на горстку людей, затерянных в бездне.

Утром их заметили.

Пароход «Дюнкерк», старый французский грузовик, шел своим курсом на юг, когда впередсмотрящий заметил на горизонте черные точки.

— Шлюпки по правому борту! — разнесся крик над палубой.

Спасение было не героическим, а будничным и тяжелым. Французские моряки спускали трапы, бросали концы, вытаскивали обессилевших кадетов на борт, поили их горячим кофе с ромом, укутывали в сухие одеяла.

Пьер сидел на палубе «Дюнкерка», сжимая кружку обеими руками, чтобы унять дрожь. Зубы стучали о край железа.

— Все кончилось, парень, — сказал ему бородатый матрос, накидывая на плечи бушлат. — Ты жив.

— Жив, — повторил Пьер. Слово это казалось ему странным, незаслуженным. Почему он жив, а Ян — нет? Почему капитан — нет?

Новости о катастрофе достигли Бельгии через два дня, ударив по стране как цунами. Газеты вышли с траурными рамками. «Национальная трагедия», «Гибель "Графа"», «Капитан Фурко — герой или убийца?». Страна погрузилась в траур. В церквях служили панихиды. В порту Антверпена, там, где еще недавно играл оркестр, теперь стояла тишина, прерываемая лишь всхлипываниями матерей, чьи сыновья не вернулись.

Судебное разбирательство было долгим и мучительным. Выжившие давали показания. Пьер стоял перед комиссией, худой, повзрослевший на десять лет за одну неделю, и рассказывал. Рассказывал о рельсах. О воде в трюме. О баркасе, который бил людей о борт. О капитане, закурившем сигару.

— Он знал, — сказал Пьер тихо, глядя в глаза прокурору. — Он знал, что судно перегружено. Но он пошел. Потому что таков был приказ.

Вердикт был предсказуем: «стихия». Никто не хотел обвинять судовладельцев, влиятельных людей с большими деньгами. Виноватым сделали море. И мертвого капитана, который якобы «не учел погодных условий». Но народ знал правду. Для Бельгии Адольф Фурко стал легендой, символом верности долгу, тем самым античным героем, который предпочел смерть позору.

Пройдут годы. Пьер Леклерк больше никогда не выйдет в море. Он станет учителем географии в маленькой школе под Брюгге. Он будет рассказывать детям о далеких странах, о течениях и ветрах, но никогда — о штормах.

Каждый год, 19 апреля, он будет приходить на берег моря. Он будет стоять там, седой старик с палочкой, и смотреть на серые волны. Он будет вспоминать вкус соленой воды, запах мокрого цемента и огонек сигары во тьме.

Он будет вспоминать Яна.

— Ты был прав, Ян, — прошепчет он ветру. — Мы вернулись. Но не все. И мы не привезли алмазов. Мы привезли только память.

А море будет шуметь у его ног, вечное, равнодушное, хранящее свои тайны. Где-то там, на глубине Бискайского залива, лежит белый остов «Графа де Смет де Найера». В его трюмах спят стальные змеи-рельсы, а на мостике, в вечном дозоре, стоит его капитан. И пока существует память, пока жив хоть один свидетель той страшной ночи, корабль продолжает свой путь. Путь в вечность, где нет штормов, нет перегруза, и где все кадеты снова молоды, живы и полны надежд.