Глава 1
Осень 1846 года опустилась на Канадский Арктический архипелаг не золотым листопадом, а белым, непроницаемым саваном. Пролив Виктория, узкая полоска воды к северо-западу от острова Кинг-Вильям, начал замерзать. Океан дышал паром, который тут же превращался в ледяные иглы, оседающие на вантах двух кораблей — «Эребуса» и «Террора». Эти суда, бывшие бомбардирские кечи, усиленные дубовыми досками и обитые железом, создавались для войны, но теперь вели битву с врагом, которого нельзя было победить пушками.
Они вошли в лед уверенно, как подобает кораблям Ее Величества. Паровые машины, новинка для полярных экспедиций, вращали винты, ломая тонкий лед. Дым из труб смешивался с морозным воздухом, создавая иллюзию жизни и тепла. Но с каждым днем лед становился толще. Он сжимал корабли, как гигантские тиски. Сначала это был легкий хруст, потом — грохот, от которого вибрировали палубы. И наконец, 12 сентября, движение прекратилось. «Эребус» и «Террор» вмерзли. Они стали частью пейзажа, черными пятнами на бесконечном белом поле.
Первая зима прошла в относительном спокойствии. У экипажа была надежда. Они знали, что лето придет, лед растает, и они продолжат путь к Берингову проливу, открыв Северо-Западный проход — Грааль географии. Сэр Джон Франклин, 59-летний ветеран Арктики, поддерживал дисциплину. Проводились службы, ставились любительские спектакли, работала школа для матросов. Корабли были превращены в уютные дома: верхние палубы укрыли брезентом, печи топились углем. Казалось, что цивилизация может существовать даже здесь, на краю света.
Но лето 1847 года принесло предательство. Солнце светило, снег на палубах таял, но лед в проливе стоял неподвижно. Массивные паковые поля, принесенные течениями с севера, забили пролив намертво. Температура поднималась лишь немного выше нуля. Полыньи открывались и тут же затягивались тонкой пленкой «сала» — молодого льда.
11 июня 1847 года умер сэр Джон Франклин. Его смерть не была героической гибелью первооткрывателя. Он угас в своей каюте, возможно, от пневмонии или сердечного приступа, усиленного общей слабостью. Это событие стало первым ударом колокола.
Похороны проходили в тишине, нарушаемой лишь свистом ветра. Тело командующего, зашитое в парусину и утяжеленное ядром, опустили в прорубь, пробитую в многолетнем льду. Вода была черной и густой, как нефть. Она приняла тело без всплеска. Люди стояли вокруг с непокрытыми головами, и холод проникал им в мозг. С уходом Франклина ушла уверенность. Он был символом, знаменем. Теперь они остались одни.
Командование экспедицией перешло к капитану «Террора» Фрэнсису Крозье, ирландцу, мрачному и опытному полярнику, и капитану «Эребуса» Джеймсу Фитцджеймсу, молодому и амбициозному офицеру. Но даже их опыт не мог растопить лед.
Лето кончилось, так и не начавшись по-настоящему. Сентябрь 1847 года принес новые морозы. Лед, который и так держал корабли, стал сжиматься с новой силой. Корпуса стонали. В трюмах, ниже ватерлинии, балки выгибались дугой. Людям казалось, что корабли кричат от боли.
Началась вторая, а для кораблей — уже третья зимовка. Запасы угля таяли. Приходилось экономить тепло. Температура в жилых палубах опустилась до +5 градусов, а у бортов вода замерзала в ведрах. Конденсат капал с потолка, пропитывая постели, одежду, книги. Сырость стала постоянным спутником.
Но самый страшный враг был невидим. Он скрывался не во льдах, а в трюмах с провизией. Восемь тысяч банок консервированного супа, мяса и овощей, закупленных у поставщика Стефана Голднера по дешевке. Банки были запаяны свинцовым припоем. Свинец, тяжелый металл, медленно, день за днем, проникал в еду.
Это было отравление, растянутое во времени. Свинец накапливался в костях, в крови, в мозгу. Люди становились вялыми, раздражительными. У них болели головы, чернели десны, выпадали зубы. Но хуже всего было влияние на рассудок. Паранойя, депрессия, галлюцинации. Моряки видели призраков на льду. Офицеры ссорились из-за мелочей. Дисциплина трещала по швам, как обшивка корабля.
Врачи экспедиции, сами отравленные тем же ядом, не могли понять причину. Они лечили цингу лимонным соком, но это не помогало. Люди слабели. Смертность росла. Кладбище на берегу острова Бичи, где они зимовали в первый год, осталось далеко позади, но теперь новые могилы появлялись прямо во льду вокруг кораблей.
Крозье понимал: еще одну зиму они не переживут. Уголь кончится. Еда, даже отравленная, подходила к концу. Корабли, зажатые льдами, медленно дрейфовали на юг, но этот дрейф был слишком медленным. Они были мухами в янтаре.
Железный капкан захлопнулся окончательно. Оставался только один выход — покинуть корабли, ставшие тюрьмами, и идти пешком. Идти туда, где, по картам, должна быть река Бак, где можно встретить охотников или дойти до факторий Компании Гудзонова залива. Это был марш отчаяния, план, обреченный на провал, но оставаться на месте значило просто лечь и умереть. И они начали готовиться к исходу, не зная, что ледяная пустыня уже приготовила для них места в своем бесконечном белом склепе.
Глава 2
Зима 1847–1848 годов выдалась особенно жестокой даже по меркам Арктики. Полярная ночь накрыла корабли непроницаемым куполом тьмы, которая длилась месяцами. «Эребус» и «Террор» превратились в ледяные пещеры. Стены кают покрылись слоем инея толщиной в палец. Дыхание людей замерзало в воздухе, оседая снегом на одеялах. Чтобы согреться, жгли мебель, переборки, лишние шлюпки, но тепла хватало лишь на то, чтобы не замерзнуть насмерть во сне.
В этой тьме и холоде разум людей начал распадаться. Свинцовое отравление, усиленное цингой и изоляцией, превращало экипаж в сборище теней. Офицеры перестали бриться, матросы не мылись неделями. Разговоры стали редкими, отрывистыми, полными скрытой агрессии. Люди смотрели друг на друга с подозрением. Кто украл лишний сухарь? Кто шепчется по углам?
В лазарете лежали те, кто уже не мог встать. Их десны раздулись и стали черными, как уголь. Старые шрамы, полученные годы назад, открывались вновь, сочась сукровицей. Это была цинга — болезнь, которая растворяет тело заживо. Кости становились хрупкими, зубы выпадали при попытке жевать жесткое мясо. Врачи, Гарри Гудсир и Стивен Стэнли, ходили между койками, как призраки, раздавая последние капли лимонного сока, который уже потерял свою силу. Они сами едва держались на ногах, их руки тряслись, а мысли путались.
— Мы должны уходить, — шептал Крозье, сидя в капитанской каюте при свете единственной свечи. Он смотрел на карту, но линии расплывались перед глазами. — Корабли мертвы. Мы стережем трупы.
Фитцджеймс, капитан «Эребуса», выглядел еще хуже. Некогда блестящий офицер, душа компании, теперь он был похож на старика. Его лицо осунулось, глаза ввалились.
— Куда идти, Фрэнсис? — спросил он глухо. — До реки Бак сотни миль. По льду. С этими людьми? Они не пройдут и десятка.
— Если останемся, умрут все, — отрезал Крозье. — Там есть шанс.
Но был ли это шанс? Или просто отсрочка?
В феврале умерло еще трое. Их тела не стали хоронить в проруби — лед был слишком толстым. Их просто вынесли на лед и сложили в штабель, накрыв брезентом. Живые проходили мимо этого морга каждый день, расчищая палубу от снега, и с ужасом думали, что скоро могут оказаться там же.
Среди матросов поползли слухи. Говорили о проклятии. О том, что инуитские шаманы наслали на них злых духов. Люди слышали звуки за бортом — скрежет, стоны, шаги. Это лед двигался, но воспаленный мозг рисовал картины чудовищ, тупилаков, бродящих вокруг кораблей в ожидании добычи.
Один из морских пехотинцев, рядовой Билби, сошел с ума. Он забаррикадировался в оружейной комнате и кричал, что видит зеленых человечков, ползущих по стенам. Его пришлось связать. Он умер через два дня от разрыва сердца, крича до последнего вздоха.
Еда становилась все хуже. Консервы, которые должны были спасти их, стали их убийцами. Открывая очередную банку, повар чувствовал запах тухлятины. Но выбора не было. Мясо промывали, варили со специями, пытаясь заглушить вкус разложения. Люди ели, зная, что это яд, но голод был сильнее страха.
К апрелю 1848 года подготовка к исходу завершилась. Это было безумие, облеченное в форму военного приказа. Они решили тащить с собой шлюпки. Тяжелые, дубовые вельботы, установленные на сани. В эти шлюпки грузили не только провизию (которой было мало), но и вещи, абсолютно бесполезные в ледяной пустыне.
Серебряные вилки и ложки с гербами офицеров. Книги. Библии. Штоковые ружья. Шерстяные мундиры. Шелковые платки. Зачем? Это был психологический феномен. Люди цеплялись за символы цивилизации. Они не могли принять мысль, что превращаются в дикарей. Они хотели уйти как джентльмены, с серебром и книгами, даже если это серебро будет тянуть их к земле.
22 апреля 1848 года 105 человек — все, кто остался в живых из 129, — вышли на лед. Корабли остались позади, пустые, темные, замерзшие. «Эребус» и «Террор» были покинуты. Они выполнили свою задачу — доставили людей в сердце Арктики, но не смогли вернуть их обратно.
Колонна двинулась на юг. Впереди шли самые сильные, прокладывая путь в торосах. За ними тянули сани. Это был каторжный труд. Сани весили по тонне. Люди впрягались в лямки, как бурлаки. Они скользили, падали, вставали. Каждый шаг давался с болью.
Крозье шел последним. Он оглянулся на корабли. Мачты торчали из льда, как кресты на кладбище. Он знал, что больше никогда их не увидит. Он вел своих людей в никуда, в белое безмолвие, где единственным ориентиром была надежда, такая же призрачная, как северное сияние.
Они оставили записку в гурии (каменной пирамиде) на мысе Виктори. Стандартный бланк Адмиралтейства. На полях Крозье приписал дрожащей рукой: «Корабли покинуты... Сэр Джон Франклин умер... Потери: 9 офицеров, 15 матросов... Идем на юг».
Это была эпитафия. Они еще были живы, но для мира они уже стали призраками. Марш мертвецов начался.
Глава 3
Первые мили перехода дались эйфорией отчаяния. Люди радовались тому, что покинули свинцовые гробы кораблей, что они движутся, что они что-то делают. Солнце, уже не заходящее за горизонт, светило ярко, отражаясь от снега, вызывая снежную слепоту. Но эта радость быстро сменилась агонией.
Тянуть сани по ровному льду тяжело. Тянуть их через торосы — это подвиг, граничащий с самоубийством. Ледяные глыбы громоздились одна на другую, образуя лабиринты. Приходилось разгружать шлюпки, переносить вещи на руках, перетаскивать сани, снова загружать. И так миля за милей. Скорость движения упала до двух-трех миль в день.
Люди падали. Они падали прямо в упряжках, лицом в снег. Их поднимали, били по щекам, заставляли идти. Но некоторые не вставали.
— Оставь его, — хрипел лейтенант Ирвинг матросу, пытавшемуся поднять товарища. — Он готов.
Умерших не хоронили. Сил долбить каменистую землю острова Кинг-Вильям не было. Их просто накрывали снегом или оставляли сидеть у дороги, как страшные вехи. Вереница трупов отмечала путь экспедиции.
Цинга вернулась с новой силой. Физическая нагрузка ускорила распад организма. У людей открывались кровотечения. Они харкали кровью. Ноги распухали так, что сапоги приходилось разрезать.
В мае они достигли южного побережья острова. Здесь лед стал тоньше, появились проталины. Но это не облегчило путь. Сани проваливались в мокрый снег, полозья вязли. Люди шли по колено в ледяной каше.
Группа начала дробиться. Самые слабые отстали. Они образовали лагерь «возвращенцев». Они решили, что лучше умереть на кораблях, в тепле, чем здесь, на ветру. Около тридцати человек повернули назад. Никто из них не дошел до «Эребуса» и «Террора». Они умерли в пути, замерзли или умерли от голода. Их кости найдут спустя годы, разбросанными вдоль побережья.
Основная группа под командованием Крозье продолжала идти на юг. Еда кончилась. Остались только сухари и немного шоколада. Охота не давала результатов. Олени и тюлени, словно чувствуя запах смерти, обходили этот район стороной.
В июне произошла встреча, которая могла бы стать спасением, но стала лишь свидетельством их гибели. Группа инуитов, охотников на тюленей, наткнулась на «аглука» — белых людей.
Инуиты были в ужасе. Они увидели существ, похожих на скелеты, обтянутые кожей. Глаза запали, рты были черными. Одежда висела лохмотьями. Они тянули за собой огромные лодки, полные странных, блестящих предметов.
Крозье попытался поговорить с ними. Он знал несколько слов на инуктитуте. Он жестами просил еды.
— Тюлень... мясо... — шептал он, протягивая золотые часы.
Инуиты дали им немного мяса тюленя. Но его было мало на такую толпу. Аборигены испугались. Они видели в глазах белых людей безумие. Они видели смерть. Они ушли ночью, тихо, забрав свои палатки. Они боялись, что духи смерти перейдут на них.
Европейцы остались одни. Последняя надежда растаяла.
Крозье понял, что до реки Бак дойдут единицы. Если дойдут. Он собрал офицеров.
— Мы должны бросить шлюпки, — сказал он. — Бросить все. Идти налегке.
Но люди отказались. Это было странное помешательство. Они не могли расстаться со своими вещами. С серебряными вилками. С книгами. С наградами. Это были их якоря, удерживающие их в мире людей. Бросить их значило признать, что они звери.
Они продолжали тащить этот бессмысленный груз. И умирали под его тяжестью.
Один из офицеров, лейтенант Фэйрхолм, нес с собой ящик с образцами минералов. Он упал и не встал. Ящик остался рядом с ним. Камни, собранные для науки, стали его надгробием.
В июле снег сошел. Земля обнажилась — серая, каменистая тундра. Идти стало легче, но сил уже не было. Люди ползли.
И тогда произошло то, о чем боялись думать даже самые циничные.
Голод стал невыносимым. Он выключил рассудок. Он стер мораль. Один из матросов, сидя у костра, достал нож. Он посмотрел на тело товарища, умершего час назад.
— Ему уже все равно, — прошептал он.
Другие молчали. Никто не остановил его. Первый надрез. Первый кусок плоти. Это было последнее падение. Они перестали быть джентльменами Королевского флота. Они стали существами, пожирающими друг друга, чтобы продлить свою агонию еще на день.
Крозье видел это. Он отвернулся. Он не мог запретить. Он сам был на грани. Он чувствовал, как его разум погружается в туман.
— Господи, — прошептал он. — Прими нас. Мы уже в аду.
Марш мертвецов превратился в пир мертвецов. Они шли, оставляя за собой обглоданные кости, перемешанные с серебряными ложками и медалями. След цивилизации, превратившейся в варварство. След, который вел в Бухту Голода.
Глава 4
К концу лета 1848 года понятие «экспедиция» перестало существовать. Не было больше ни офицеров, ни матросов, ни кораблей. Была лишь разрозненная горстка существ, бредущих по каменистой тундре полуострова Аделейд, гонимых единственным инстинктом — инстинктом движения. Они шли не к цели, они шли от смерти, которая дышала им в затылок морозным ветром.
Местность, в которую они вошли, позже назовут «Starvation Cove» — Бухта Голода. Это был унылый залив, окруженный низкими холмами, где даже мох рос неохотно. Здесь, в этом природном тупике, разыгрался последний акт трагедии Франклина.
Остатки отряда, человек тридцать-сорок, разбили лагерь. У них больше не было сил идти. Шлюпки, которые они тащили с таким упорством, стали их последним прибежищем. Они перевернули их, укрываясь от ветра, и легли ждать конца.
Голод здесь был абсолютным. В тундре не было ни дичи, ни ягод. Даже лемминги исчезли. Люди грызли кожаные ремни, обувь, голенища сапог. Они кипятили кости своих товарищей, пытаясь выварить из них остатки жира.
В палатке, которую они поставили рядом со шлюпкой, лежал капитан Крозье. Он был слеп. Цинга поразила глаза. Он лежал в темноте и слушал. Он слышал дыхание своих людей — хриплое, прерывистое. Он слышал, как кто-то точит нож.
Каннибализм стал нормой. Это уже не вызывало ужаса. Это была рутина. Умер — значит, дал жизнь другим. Тела разделывали аккуратно, стараясь не повредить кости, чтобы сохранить костный мозг. Черепа разбивали. Длинные кости раскалывали. Это делали те же руки, которые когда-то держали навигационные приборы и писали письма любимым.
Среди выживших был матрос по имени Пеглар. Он сохранил рассудок дольше других. В его кармане лежал дневник. Он писал в нем до последнего. Записи становились все короче, почерк — все более неразборчивым.
«...нет еды... джим умер... мы взяли его... прости нас бог...»
Они начали умирать массово. Каждый день — минус два, три человека. Их уже не ели. Сил разделывать не было. Трупы просто лежали рядом с живыми.
В один из дней к лагерю подошел белый медведь. Он почуял запах. Медведь был худым, голодным. Он подошел к палатке, разорвал брезент. Люди внутри даже не пошевелились. У них не было сил поднять ружья. Медведь схватил одного, потащил. Крик был коротким. Остальные смотрели на это с безразличием. Им было все равно.
К сентябрю в живых осталось пятеро. Они сидели в шлюпке, прижавшись друг к другу. Они не разговаривали. Они смотрели на море. Море было свободным от льда. Если бы у них были силы спустить шлюпку... Если бы у них были весла... Они могли бы уплыть. Но они не могли даже встать.
Один из них, офицер, достал из кармана золотые часы. Он открыл крышку. Внутри была фотография женщины. Он смотрел на нее долго, не моргая. Потом он закрыл часы и положил их на банку.
— Конец вахты, — прошептал он.
Он умер сидя.
Последний выживший прожил еще неделю. Это был сильный человек, возможно, тот самый Пеглар. Он ползал вокруг шлюпки, собирая мох. Он видел галлюцинации. Ему казалось, что он слышит гудок парохода. Что он видит дым на горизонте. Он махал рукой, кричал беззвучным голосом. Но горизонта не было. Был только туман.
Он умер, уткнувшись лицом в гальку. Рядом с ним лежал его дневник. Ветер перелистывал страницы, на которых была записана хроника их падения.
Бухта Голода опустела. В ней остались только кости, разбросанные вещи и перевернутая шлюпка — памятник человеческому упрямству и человеческой слабости. Инуиты, которые пришли сюда спустя годы, увидели это место и назвали его «местом, где духи плачут». Они не тронули вещи. Они боялись. Они видели, что здесь произошло что-то неправильное, что-то, что нарушает законы природы.
Серебряные вилки с гербами Франклина валялись в грязи. Золотые часы тикали, пока не кончился завод. А ветер продолжал дуть, занося песком останки тех, кто хотел открыть проход, а открыл лишь дверь в небытие.
Глава 5
Когда последний человек в Бухте Голода сделал свой последний вдох, история экспедиции Франклина перешла из категории «текущих событий» в категорию легенд и археологии. Но для самих кораблей, «Эребуса» и «Террора», все только начиналось.
Они остались там, во льдах, покинутые, темные, молчаливые. Лед держал их еще несколько лет. Он сжимал их, таскал по проливу, крутил. Но корабли были крепкими. Они сопротивлялись. В их пустых каютах гулял ветер, листающий забытые книги, играющий с картами, разбросанными на столе капитана. В трюмах замерзшие крысы лежали рядом с банками отравленных консервов.
Потом лед начал таять. Глобальное потепление XIX века, незаметное для людей, сдвинуло паковые поля. Корабли освободились. Они дрейфовали на юг, как корабли-призраки.
«Террор» затонул первым. Его корпус, измученный давлением, дал течь. Он ушел на дно в бухте Террор (названной так не случайно), тихо, без свидетелей. Он лег на грунт ровно, сохранив мачты, штурвал, колокол. Он стал музеем на дне, капсулой времени, запечатанной холодной водой.
«Эребус» продержался дольше. Он дрейфовал еще южнее, к берегам полуострова Аделейд. Инуиты видели его. Они видели «черный корабль без дыма», который плыл сам по себе. Они поднимались на борт. Они видели мертвецов в каютах. Они забрали ножи, дерево, железо — сокровища для людей каменного века. Но они не остались надолго. Дух смерти был слишком силен.
В конце концов, и «Эребус» нашел свой покой. Он затонул на мелководье, скрывшись под водой всего на десять метров.
Прошло сто семьдесят лет.
Мир изменился. Люди полетели в космос, расщепили атом, научились лечить цингу. Но тайна Франклина оставалась неразгаданной. Экспедиции одна за другой уходили на север, чтобы найти хотя бы след. Они находили могилы, записки, кости со следами ножей. Они восстановили картину ужаса. Но корабли исчезли.
И вот, в XXI веке, море решило вернуть свои трофеи.
Сначала нашли «Эребус». Сонар нарисовал на экране четкий контур. Водолазы спустились вниз. Они увидели палубу, покрытую водорослями. Пушку. Штурвал. Они заглянули в каюту Фитцджеймса. Там, на полке, стояла расческа. Словно капитан только что причесался и вышел.
Через два года нашли «Террор». Он был в идеальном состоянии. Окна капитанской каюты были целы. Дверь в кладовую была закрыта. Внутри, на полках, стояли бутылки с вином, тарелки, банки. Казалось, что если откачать воду и зажечь свет, экипаж вернется и продолжит ужин.
Но экипаж не вернулся.
Останки моряков, найденные на острове Кинг-Вильям, рассказали последнюю главу. Анализ ДНК подтвердил: это были они. Анализ костей подтвердил: их ели. Надрезы на суставах, расколотые берцовые кости — это почерк мясника, а не могильщика. Они дошли до конца. Они переступили черту.
Но был ли в этом грех? Или это была высшая жертва? Отдать свое тело товарищу, чтобы тот прожил еще день? Кто мы такие, чтобы судить их, сидя в тепле, с полным холодильником?
Финал этой истории — не в находке кораблей. Он в тишине. В той самой тишине, которая висит над Бухтой Голода. Там, где ветер свистит в камнях, где мох покрывает кости, где полярное сияние танцует в небе, равнодушное к человеческим страстям.
Экспедиция Франклина не исчезла. Она растворилась в Арктике. Она стала частью льда, снега и ветра. Джон Франклин, Фрэнсис Крозье, Джеймс Фитцджеймс и еще сто двадцать шесть человек — они все еще там. Они идут в вечном марше по белой пустыне, тянут свои сани, нагруженные серебром и надеждой, и ищут проход, который ведет не в Тихий океан, а в бессмертие. И пока существует Север, они будут идти...
Комментариев нет:
Отправить комментарий