Гибель «Амазонки»

Глава 1. Роковая ошибка лордов

История гибели королевского почтового парохода «Амазонка» началась не в штормовом Бискайском заливе и не в тот миг, когда искра коснулась промасленной ветоши. Она началась гораздо раньше, в тиши кабинетов Уайтхолла, где под стук маятников напольных часов и шелест пергаментных карт решалась судьба британского флота. Это была трагедия, рожденная не стихией, а косностью человеческого разума, облаченного в мундир с золотыми эполетами.

Середина XIX века была временем, когда железо уже заявило о своих правах на море. Великий инженер Изамбард Кингдом Брюнель уже построил своего железного гиганта «Грейт Бритн», доказав, что металл может плавать и сопротивляться волнам лучше любого дуба. Но в Адмиралтействе, этой цитадели консерватизма, сидели люди, чье мышление осталось во временах Трафальгара. Лорды Адмиралтейства верили в дерево. Они верили в «стены из дуба», которые защищали Британию столетиями.

Их аргумент был прост и, как казалось тогда, неопровержим. Железо при попадании пушечного ядра колется. Оно разлетается на зазубренные осколки — шрапнель, которая косит экипаж страшнее самого ядра. Дерево же вязкое. Пробоину в деревянном борту можно заделать чопом, доской, парусиной. Дерево затягивает раны. Железо — нет.

Поэтому, когда Королевская почтовая компания получила контракт на перевозку почты и золота в Вест-Индию, условием субсидии стало требование: корабли должны быть пригодны для использования в качестве военных фрегатов в случае войны. А значит, они должны быть деревянными.

Так родилась «Амазонка».

Это был левиафан. Самый большой деревянный пароход, когда-либо заложенный на верфях Англии. Длина — триста футов. Водоизмещение — почти три тысячи тонн. На его постройку ушли целые рощи вековых дубов, тика и сосны. Лучшая древесина, высушенная, пропитанная маслами и смолами для защиты от гниения. Корпус был скреплен тысячами медных и железных болтов, образуя монолит, казавшийся несокрушимым.

Но выбор материала был лишь первой ошибкой. Второй стал выбор движителя. Винт, уже доказавший свою эффективность, был отвергнут. Адмиралтейство считало винт уязвимым. Колеса — огромные, шлепающие по воде плицами колеса — казались надежнее. Для «Амазонки» заказали паровые машины чудовищной мощности — восемьсот лошадиных сил.

И здесь крылся корень будущей катастрофы. Деревянный корпус, по своей природе гибкий и «живой», плохо сочетался с жесткой, вибрирующей мощью гигантских паровых машин. Чтобы установить двигатели, пришлось усилить набор корпуса массивными балками, пропитанными креозотом. Машинное отделение превратилось в тесное, жаркое ущелье, забитое металлом, трубами, котлами и углем, окруженное со всех сторон сухим, горючим деревом.

«Амазонка» строилась как дворец. Ее салоны отделывали красным деревом и позолотой. Каюты украшали бархатом. Это был символ имперской роскоши. Но по сути, это была гигантская поленница, тщательно высушенная и политая маслом, в центре которой развели костер — топки паровых котлов.

Инженеры, работавшие над проектом, видели риски. Они знали, что дерево рядом с раскаленным металлом — это опасно. Они знали, что вибрация мощных машин будет расшатывать корпус, создавая трение и нагрев. Но они молчали. Контракт был подписан. Деньги выделены. Лорды сказали свое слово.

В конце 1851 года «Амазонка» была спущена на воду. Она скользнула в реку Итчен, величественная и прекрасная, сверкая свежей краской и медью. Толпа на берегу ликовала. Газеты писали о триумфе британского судостроения. Никто не видел, что за этой красотой скрывается смертный приговор, подписанный чернилами невежества и скрепленный печатью Адмиралтейства. Корабль был обречен еще до того, как в его котлах развели первый огонь. Он был рожден, чтобы сгореть, ибо был создан из того, что горит лучше всего, и нес в себе сердце, слишком горячее для его деревянной груди.

Глава 2. Левиафан на Итчене

Спуск «Амазонки» на воду стал событием национального масштаба, праздником имперского тщеславия, затмившим собой здравый смысл. Саутгемптон гудел, как улей. Набережные реки Итчен были черны от цилиндров джентльменов и чепцов дам, пришедших посмотреть на чудо века. Когда бутылка шампанского разбилась о форштевень и гигантский корпус, скрипя салазками, вошел в воду, подняв волну, способную перевернуть лодку, толпа взревела. Люди видели в этом корабле символ британского владычества над морями, не подозревая, что приветствуют рождение монстра.

«Амазонка» была прекрасна той тяжелой, барочной красотой, что свойственна вещам, созданным на пике эпохи. Ее борта, выкрашенные в черный цвет с золотой полосой, возвышались над водой подобно крепостным стенам. Три мачты, устремленные в серое небо, несли на себе километры такелажа, готовые в любой момент развернуть паруса в помощь пару. Две огромные дымовые трубы, похожие на колонны фабричного цеха, обещали мощь, способную поспорить с любым штормом. Колесные кожухи, украшенные резьбой, скрывали под собой гребные колеса диаметром в сорок футов — циклопические мельницы, призванные молоть океан в пену.

Но за фасадом роскоши скрывалась тревожная реальность. Машинное отделение «Амазонки» было тесным адом. Паровые машины, созданные фирмой «Seaward & Capel», были шедевром инженерной мысли, но они были слишком велики для этого корпуса. Цилиндры диаметром в девяносто шесть дюймов, шатуны толщиной с дерево — все это было втиснуто в пространство, ограниченное деревянными переборками. Зазоры между раскаленными частями машин и сухими досками были минимальными.

Первые же ходовые испытания показали, что «Амазонка» больна. При выходе в Ла-Манш подшипники гребных валов начали греться. Трение было чудовищным. Металл расширялся, масло выгорало, оставляя после себя сизый дым и запах гари. Инженеры, черные от копоти и масла, метались вокруг машин, поливая подшипники водой из шлангов. Пар шипел, заполняя машинное отделение густым туманом.

— Она горячая, — говорили механики, вытирая пот со лба промасленной ветошью. — Слишком горячая.

Но сроки поджимали. Почтовый контракт требовал выхода в рейс. Владельцы давили на капитана и инженеров. «Притрется», — говорили они. «Машины новые, им нужно время». Это была ложь, в которую хотели верить все, потому что правда была слишком дорогой. Правда заключалась в том, что конструктивный дефект был неустраним: машины были слишком мощными, а корпус — слишком гибким. При каждом обороте колес корпус вибрировал, передавая нагрузку на валы, которые перекашивались в подшипниках, рождая трение и жар.

Внутри корабль был похож на роскошный отель. Салоны первого класса были обшиты панелями из полированного красного дерева, полы устланы коврами, мебель обита бархатом. Зеркала в золоченых рамах отражали свет газовых ламп. Но за этой обшивкой, в скрытых полостях, проходили паропроводы, обернутые войлоком и парусиной. Эти трубы, несущие перегретый пар, были кровеносной системой «Амазонки», и они пульсировали жаром рядом с сухим деревом.

На складах в трюме были сложены запасы: тонны угля, бочки с маслом для машин, тюки с паклей для конопатки, ящики с краской и скипидаром. Весь этот горючий арсенал соседствовал с машинным отделением, отделенный от него лишь деревянными переборками. «Амазонка» была начинена взрывчаткой, но фитиль был не пороховым, а тепловым.

Капитан Уильям Саймондс, назначенный командовать новым флагманом, был человеком опытным, но тревожным. Он чувствовал «нерв» корабля. Он слышал, как гудит корпус на ходу, как дрожат палубы. Он знал о проблемах с подшипниками. Перед отплытием он проверил пожарные насосы. Они работали. Но он также знал, что на деревянном судне пожар — это приговор. Дерево, пропитанное маслом и смолой, горит с температурой доменной печи.

В последние дни декабря, когда судно стояло в доке под погрузкой, на борту царила суета. Грузчики таскали ящики, стюарды расстилали белье, механики продолжали возиться с машинами, пытаясь охладить их пыл. Никто не замечал, что воздух в трюмах стал сухим и теплым. Дерево корпуса, высушенное жаром котлов, превратилось в трут. «Амазонка» была готова. Она ждала только искры. И она ее получит.

Глава 3. Прощание с твердой землей

Второе января 1852 года встретило Саутгемптон унылым зимним дождем, который превращал портовую грязь в скользкое месиво и заставлял газовые фонари на набережной дрожать в туманном ореоле. «Амазонка» готовилась к своему первому и последнему рейсу. Дым из ее труб, тяжелый и влажный, оседал на палубах, смешиваясь с запахом новой краски и старого страха, который незримо витал над кораблем.

На борт поднимались пассажиры. Пятьдесят человек, доверивших свои жизни этому деревянному гиганту. Среди них был Элиот Уорбертон, известный писатель и путешественник, человек тонкой душевной организации. Он стоял у фальшборта, кутаясь в плащ, и смотрел на суету внизу с выражением меланхолической отрешенности. Уорбертон не любил море. Он чувствовал его враждебность. Но долг звал его в Вест-Индию, и «Амазонка» казалась самым надежным способом добраться туда.

Вместе с пассажирами на борт поднимался груз, ценность которого могла поспорить с казной небольшого государства. Ящики с ртутью для золотых приисков Мексики — тяжелый, ядовитый металл, запертый в стальных флягах. Мешки с драгоценной почтой. Специи. И, конечно, уголь. Тысячи тонн угля, черного золота, которое должно было кормить ненасытные топки.

Экипаж, сто двенадцать человек, занимал свои места. Это были люди, собранные с разных кораблей, не сплоченные общей службой. Многие из них впервые видели такие огромные машины и терялись в лабиринте коридоров. Кочегары, спустившиеся в угольные ямы, сразу почувствовали жар. Здесь, внизу, было душно даже при погашенных топках. Стены бункеров были теплыми на ощупь.

Капитан Саймондс стоял на мостике, прощаясь с лоцманом. Его лицо было бледным. Он только что получил доклад от старшего механика: подшипники все еще греются. Но откладывать рейс было нельзя. Адмиралтейство требовало соблюдения графика. Почта должна быть доставлена.

— С Богом, — сказал лоцман, пожимая руку капитану. — Берегите ее. Она норовистая.

В 15:00 были отданы швартовы. «Амазонка» дала гудок — низкий, вибрирующий рев, от которого задрожали стекла в портовых постройках. Колеса ударили по воде, вспенивая ее в грязно-белую кашу. Судно медленно двинулось по фарватеру, набирая ход.

Пассажиры, стоявшие на палубе, махали платками. Они видели огни Саутгемптона, тающие в тумане. Они видели последние очертания Англии. Они уходили в ночь, в неизвестность, запертые в деревянной коробке вместе с огнем и паром.

Когда судно вышло в Ла-Манш, качка усилилась. «Амазонка» переваливалась с борта на борт тяжело, с натугой. Ее корпус скрипел. В салонах зазвенела посуда. Люди разошлись по каютам, готовясь к первой ночи в море. Они зажигали свечи, читали молитвенники, укладывали детей. Они не знали, что под полом их кают, за тонкой переборкой, уже начинается невидимая битва.

В машинном отделении механики заступили на первую вахту. Они открыли вентили подачи воды на подшипники. Струи холодной воды ударили в раскаленный металл, подняв облака пара. Запахло горелым маслом. Это был запах беды, но к нему уже привыкли. «Притрется», — говорили они друг другу, стараясь перекричать шум машин. Но металл не притирался. Он плавился.

«Амазонка» шла на запад, навстречу шторму, который уже разгонял волны в Бискайском заливе. Она несла в себе семена разрушения, и каждое вращение ее огромных колес приближало момент, когда эти семена прорастут огненными цветами. Прощание с твердой землей состоялось. Впереди была только вода. И огонь.

Глава 4. Лихорадка машины

Бискайский залив встретил «Амазонку» не штормом, а зыбью — длинными, тяжелыми волнами, которые шли с запада, поднимая и опуская нос корабля с монотонностью гигантских качелей. Но настоящая буря бушевала не снаружи, а внутри, в железном сердце лайнера. Машинное отделение превратилось в преисподнюю, где люди боролись с металлом, потерявшим разум.

Паровые машины «Амазонки» работали на пределе. Огромные шатуны ходили вверх-вниз с ритмом, от которого дрожал весь корпус. Но эта мощь, заключенная в тесное пространство, рождала не только движение, но и тепло. Подшипники гребных валов раскалились настолько, что к ним невозможно было прикоснуться. Смазка выгорала мгновенно, превращаясь в синий, едкий дым, который заполнял машинное отделение удушливым туманом.

Механики работали в аду. Они стояли на скользких от масла решетках, полуголые, черные от копоти, и поливали валы водой из пожарных шлангов. Вода, попадая на перегретый металл, мгновенно вскипала, превращаясь в пар. Этот пар смешивался с дымом, создавая видимость почти нулевой. Люди работали на ощупь, ориентируясь на звук и жар.

— Больше воды! — кричал старший механик, пытаясь перекрыть грохот машин. — Они плавятся!

Но вода не помогала. Трение было слишком сильным. Корпус судна, изгибаясь на волнах, перекашивал валы, создавая чудовищные нагрузки на подшипники. Вибрация передавалась на переборки. Дерево вокруг машин начало нагреваться. Смола в пазах кипела, стекая липкими каплями. Запах горячего дерева, смешанный с запахом горелого масла, просачивался наверх, в жилые палубы.

Пассажиры в салонах первого класса чувствовали этот жар. Пол под их ногами был теплым. В каютах, расположенных над машинным отделением, было душно, как в бане. Люди открывали иллюминаторы, но влажный морской воздух не приносил облегчения.

— Странный запах, — заметила одна из дам за обедом, поднося к носу надушенный платок. — Пахнет... кухней?

— Это машины, мадам, — успокоил ее стюард с профессиональной улыбкой. — Новое судно. Смазка выгорает. Это нормально.

Это была ложь, в которую хотели верить все. Никто не хотел думать, что они плывут на вулкане. Элиот Уорбертон, сидевший за капитанским столом, заметил, что капитан Саймондс почти не ест. Его руки дрожали, когда он поднимал бокал. Он часто выходил из-за стола, чтобы спуститься в машину или подняться на мостик. Уорбертон, человек проницательный, видел в глазах капитана страх.

К вечеру 3 января ситуация ухудшилась. Механикам пришлось остановить один из котлов, чтобы снизить давление пара, но машины продолжали работать, вращая колеса с неумолимой силой. «Амазонка» шла со скоростью девять узлов. Ветер, создаваемый ее движением, свистел в снастях, раздувая пламя в топках и вытягивая жар из машинного отделения в вентиляционные шахты.

Ночь опустилась на океан. Внутри корабля, в коридорах, зажгли газовые лампы. Их свет отражался в полированных панелях, создавая иллюзию уюта. Но за этими панелями, в темноте трюмов, дерево уже высохло до состояния пороха. Температура в переборках достигла критической точки.

На мостике вахтенный офицер вглядывался в темноту. Он видел лишь пену у колесных кожухов и искры, вылетающие из труб. Эти искры падали на палубу, на шлюпки, на сложенные паруса. Матросы с ведрами воды дежурили на спардеке, заливая тлеющие угольки. Это была рутина, но в эту ночь она казалась зловещим предзнаменованием.

В 00:40 ночи 4 января вахтенный механик заметил отблеск пламени в районе передней кочегарки. Огонь появился не в топке, а рядом, среди кучи промасленной ветоши, брошенной кем-то в спешке. Искра? Перегрев? Это уже не имело значения.

Огонь вспыхнул мгновенно, жадно, радостно. Он охватил ветошь, перекинулся на деревянный настил, лизнул переборку, пропитанную маслом. Механик схватил шланг, направил струю воды на пламя. Но напор был слабым. Огонь отбросил воду, зашипел и рванулся вверх, по вентиляционной шахте, прямо к жилым палубам.

Лихорадка машины перешла в агонию. Сердце корабля, бившееся в перегреве двое суток, наконец-то воспламенилось, и этот пожар уже нельзя было остановить водой. Он требовал жертвы.

Глава 5. Искра в ночи

Момент возгорания на «Амазонке» не был похож на медленное тление, какое бывает при сыром угле. Это был взрыв. Промасленная ветошь, лежавшая у основания передней дымовой трубы, вспыхнула с хлопком, выбросив сноп искр, похожий на фейерверк. Огонь, набравший силу в перегретом, насыщенном парами масла воздухе кочегарки, мгновенно перекинулся на деревянные конструкции.

Переборки, отделявшие кочегарку от угольных ям, были сделаны из сосны. За двое суток непрерывного жара они высохли до звона. Смола выступила на поверхность, превратив дерево в идеальное топливо. Пламя побежало по стенам вверх, как живое существо, карабкающееся по лестнице. Оно гудело. Этот гул был страшен — низкий, басовитый, перекрывающий шум машин.

Четвертый механик, заметивший огонь, бросился к пожарному насосу. Он раскрутил вентиль, но шланг, лежавший на полу, оказался пустым. Давления не было. Насос, работавший на пределе для охлаждения подшипников, не смог дать воду в пожарную магистраль мгновенно. Эти секунды промедления стали фатальными.

Огонь ворвался в кладовую, где хранились запасы масла и пакли. Бочки с маслом лопнули от жара. Горящая жидкость разлилась по палубе машинного отделения, превратив его в огненное озеро. Механики, работавшие у машин, оказались в ловушке. Пламя отрезало их от трапов. Они кричали, пытаясь пробиться сквозь стену огня, но жар был таким, что опалял легкие.

— Наверх! Все наверх! — закричал старший механик, понимая, что внизу спасения нет.

Люди карабкались по железным лестницам, обжигая руки о раскаленные перила. Их одежда дымилась. Волосы вспыхивали. Те, кто не успел, сгорели заживо прямо у своих машин, став частью топлива для этого адского двигателя.

Пламя вырвалось на главную палубу через световые люки машинного отделения. Оно ударило в ночное небо столбом высотой в тридцать футов. Ветер, создаваемый ходом судна (а «Амазонка» продолжала нестись вперед со скоростью девять узлов), подхватил этот огонь и погнал его к корме.

На палубе началась паника. Пассажиры, разбуженные криками «Пожар!», выбегали из кают в ночных рубашках. Они видели стену огня, которая двигалась на них, пожирая все на своем пути: шлюпки, такелаж, надстройки. Лак на стенах коридоров вспыхивал, как порох. Деревянные панели трещали. Стекла иллюминаторов лопались.

Капитан Саймондс выбежал на мостик в одном белье и накинутом кителе. Он увидел катастрофу во всем ее масштабе. Огонь разделил судно пополам. Нос был относительно безопасен (ветер сносил пламя назад), но корма, где находились пассажиры, превращалась в крематорий.

— Стоп машина! — закричал он в переговорную трубу. — Перекрыть пар!

Но ответа не было. Машинное отделение было покинуто. Механики либо погибли, либо бежали. Никто не мог закрыть клапаны. Огромные колеса продолжали вращаться, взбивая воду, толкая горящий корабль вперед, навстречу ветру, который только раздувал пожар.

«Амазонка» стала неуправляемой огненной колесницей. Она неслась сквозь ночь, освещая океан зловещим багровым светом. Искры летели за корму шлейфом, поджигая одежду людей, сгрудившихся на юте.

— Пожарные шланги! — скомандовал капитан матросам, собравшимся на баке.

Они развернули рукава, но струи воды не долетали до огня. Ветер сносил воду. Да и что могла сделать вода против горящего масла и раскаленного дерева? Пожар ушел вглубь, в структуру судна. Горели бимсы, горела обшивка. Корабль горел изнутри.

Среди пассажиров на корме был Элиот Уорбертон. Он стоял спокойно, держась за ванты бизань-мачты. Он был одет, на голове — шляпа. Он смотрел на огонь с выражением исследователя, наблюдающего редкое природное явление. Рядом с ним женщины плакали, прижимая детей. Мужчины пытались сбить пламя куртками.

— Мы не можем остановиться, — сказал Уорбертон своему соседу, молодому офицеру, который пытался успокоить жену. — Мы летим в ад на полных парах.

Искра в ночи превратилась в пожар, который было видно за двадцать миль. Суда, проходившие вдали, видели это зарево и меняли курс, спеша на помощь. Но они были далеко. А огонь был здесь, рядом, горячий, жадный и быстрый. Он пожирал время быстрее, чем дерево. И времени у людей на борту «Амазонки» почти не осталось.

Глава 6. Неумолимый бег

Ситуация на борту «Амазонки» превратилась в парадокс, достойный пера античного трагика. Корабль горел, но он не останавливался. Гигантские паровые машины, лишенные присмотра механиков, продолжали работать с безупречной, убийственной точностью. Пар из котлов поступал в цилиндры, шатуны толкали кривошипы, валы вращались, и огромные колеса били по воде, толкая судно вперед со скоростью девять узлов — скоростью хорошей рыси лошади.

Этот неумолимый бег стал приговором. Ветер, возникающий от движения судна, работал как гигантские кузнечные мехи. Он подхватывал пламя, вырывающееся из машинного отделения, и гнал его вдоль палубы к корме, превращая корабль в подобие паяльной лампы. Если бы «Амазонка» остановилась, огонь поднимался бы вертикально, давая людям шанс. Но она бежала, и пламя бежало вместе с ней, облизывая надстройки, шлюпки и живых людей.

Капитан Саймондс на мостике был бессилен. Он понимал механику катастрофы. Чтобы остановить судно, нужно перекрыть пар. Но вентили находились в машинном отделении, которое теперь было филиалом ада. Туда невозможно было войти даже в асбестовом костюме, которого на судне не было.

— Рубите канат! — крикнул он, имея в виду попытку заклинить колеса обломками или канатами, но это было безумием. Колеса смололи бы все в щепки.

Судно неслось сквозь ночь. Волны от форштевня расходились усами, светящимися в отблесках пожара. Дым стлался низко, удушая тех, кто был на корме. Люди кашляли, закрывали лица мокрыми тряпками. Глаза слезились от едкого дыма горящего лака и краски.

На корме собралась толпа. Пассажиры первого класса вперемешку с эмигрантами и матросами. Социальные барьеры рухнули. Перед лицом огня все были равны — куски горючей плоти. Женщины в ночных рубашках, с распущенными волосами, похожие на призраков, метались от борта к борту.

— Шлюпки! — кричали они. — Спускайте шлюпки!

Но спустить шлюпки на ходу, при скорости девять узлов и волнении моря, было почти невозможно. Лодка, коснувшись воды, мгновенно переворачивалась или разбивалась о борт набегающим потоком. Это знали моряки. Этого не знали пассажиры.

Группа мужчин попыталась спустить катер с правого борта. Они освободили тали, начали травить канаты. Шлюпка пошла вниз. В ней сидело двадцать человек. Как только она коснулась воды, нос зарылся в волну. Инерция судна дернула шлюпку назад. Кормовой таль не отцепился. Лодку развернуло, ударило о борт колесного кожуха и перевернуло. Люди высыпали в воду прямо под вращающиеся плицы колеса.

Крик, раздавшийся в этот момент, заглушил даже рев пламени. Колесо перемололо людей в кровавую кашу. Обломки шлюпки полетели за корму.

Саймондс видел это. Он закрыл лицо руками.

— Господи, останови ее! — молил он. — Пусть котлы взорвутся, только пусть она встанет!

Но котлы не взрывались. Они были полны воды и пара. Машина работала ритмично, тук-тук-тук, словно сердце, которое не знает, что мозг уже умер.

Элиот Уорбертон стоял рядом с рулевым на юте. Рулевой, старый матрос, держал штурвал, хотя курс уже не имел значения. Он просто выполнял свою работу, потому что это было единственное, что он умел. Дым окутывал их. Уорбертон кашлял, но стоял прямо.

— Интересно, — сказал он тихо, — сколько времени нужно кораблю, чтобы сгореть до ватерлинии на таком ходу?

Рулевой не ответил. Он смотрел вперед, на стену огня, которая отделяла их от носа судна. Пламя уже лизало грот-мачту. Паруса на ней вспыхнули, превратившись в огненные облака. Горящие куски парусины падали на палубу, поджигая платье женщин.

«Амазонка» продолжала свой бег. Она была похожа на комету, летящую по поверхности океана. Красивая, яркая и смертоносная. Этот бег был агонией, растянутой во времени и пространстве. Каждая миля, пройденная судном, была милей, вымощенной пеплом и отчаянием. И в конце этого пути их ждала не гавань, а дно Бискайского залива.

Глава 7. Карусель смерти

Спуск шлюпок с борта летящей «Амазонки» превратился в изощренный вид казни. Пароход шел со скоростью, при которой вода у борта становится твердой, как бетон. Любая попытка коснуться поверхности океана на таком ходу заканчивалась катастрофой, но огонь за спиной не оставлял выбора.

Шлюпка №2, висевшая на левом борту, была переполнена. В ней сидело двадцать пять человек — женщины, дети, несколько матросов. Старший офицер Винсент пытался координировать спуск.

— Трави нос! Трави корму! Ровно!

Носовая таль заела. Корма пошла вниз. Шлюпка встала почти вертикально. Люди посыпались из нее, как яблоки из корзины. Они падали в черную воду, проносящуюся мимо со скоростью экспресса. Те, кто упал, тут же исчезали за кормой, в кильватерной струе. Те, кто успел уцепиться за банки, висели над бездной, пока Винсент не перерубил заклинивший канат топором.

Шлюпка рухнула в воду носом вперед. Набегающий поток подхватил ее, перевернул и швырнул на колесный кожух. Раздался треск ломающегося дерева. Лодку размололо в щепки. Людей затянуло под плицы колеса. Огромные деревянные лопасти, вращающиеся с неумолимой силой, били по телам, превращая их в бесформенную массу. Вода окрасилась кровью, но в свете пожара она казалась черной.

Это была карусель смерти. Колеса вращались, поднимая брызги, смешанные с человеческими останками.

На правом борту разыгрывалась другая трагедия. Здесь пытались спустить почтовый катер — большую, тяжелую лодку. В нее набилось человек тридцать. Среди них был и капитан Саймондс, который пытался помочь пассажирам.

— Держитесь! — кричал он. — Как только коснемся воды — отталкивайтесь!

Но как только катер коснулся гребня волны, его рвануло назад. Передний фалинь (канат, крепящий лодку к судну) не был отдан. Катер развернуло лагом к потоку. Волна захлестнула его, наполнив до краев. Лодка перевернулась, накрыв людей своим корпусом.

Саймондс оказался в воде. Он вынырнул, хватая ртом воздух. Он видел борт своего корабля, проносящийся мимо. Он видел горящие иллюминаторы. Он слышал крики тех, кто остался на палубе. И он видел колесо. Оно приближалось. Плицы били по воде с ритмичным, чавкающим звуком. Капитан попытался отплыть, но течение затягивало его. Удар. Темнота.

Те, кто остался на палубе, видели это. Они поняли: шлюпки — это смерть. Но оставаться — тоже смерть. Огонь подступал все ближе. Жар плавил краску на шлюпбалках. Люди метались.

— Спасательные круги! — кричал кто-то. — Бросайте круги!

Они надевали пробковые жилеты, хватали деревянные решетки, двери, сорванные с петель. И прыгали. Прыгали с высоты двадцати футов в ледяную воду, в неизвестность.

В воде их ждала новая опасность. «Амазонка» шла быстро. Те, кто прыгал с носа или миделя, рисковали попасть под колеса. Те, кто прыгал с кормы, рисковали быть затянутыми вихрями за рулем.

Один пассажир, молодой испанец, прыгнул с женой. Они держались за руки. Вода разлучила их. Испанца отбросило волной, а жену затянуло под кормовой подзор. Он кричал ее имя, пока не захлебнулся.

Среди хаоса одна шлюпка — маленький динги на корме — чудом уцелела. В нее сели пять человек. Они спустили ее аккуратно, дождавшись момента, когда судно накренилось на волне. Как только лодка коснулась воды, они перерубили фалинь и оттолкнулись веслами. Инерция судна отбросила их назад, но они удержались на плаву.

Они видели, как «Амазонка» удаляется. Огненный призрак, уходящий в ночи. Они видели людей, прыгающих за борт. Они слышали крики, которые становились тише по мере того, как расстояние увеличивалось.

— Она не останавливается, — прошептал один из спасенных, глядя вслед кораблю. — Она горит и идет.

Это было самое страшное. Корабль не сдавался. Он продолжал выполнять свою задачу — идти вперед, даже когда его сердце горело, а пассажиры гибли. Механическая воля машины оказалась сильнее человеческой воли к жизни. Карусель смерти продолжала вращаться, разбрасывая искры и тела по Бискайскому заливу, пока огонь не добрался до самого главного — до порохового погреба.

Глава 8. Баррикада из пламени

Огонь, вырвавшийся из машинного отделения, разделил «Амазонку» на два изолированных мира, между которыми пролегла стена из пламени и дыма. На носу, отрезанные от шлюпок и управления, остались несколько матросов и офицеров, пытавшихся бороться с пожаром на баке. На корме, где находились штурвал и компас, сгрудилась основная масса пассажиров. Связи между ними не было. Перекричать рев огня и шум машин было невозможно.

Стена огня поднималась выше дымовых труб. Она гудела, вибрировала, извергая снопы искр. Деревянная палуба в центре судна прогорела, и сквозь дыры было видно, как внизу, в недрах корабля, бушует огненный шторм. Металлические бимсы раскалились до вишневого цвета, изгибаясь под собственным весом.

На корме люди оказались в ловушке. Жар гнал их к самому краю юта, к гакаборту. Там, на пятачке пространства, сбились в кучу аристократы и кочегары, женщины в шелках и матросы в робах. Дым душил их. Ветер, раздуваемый ходом судна, приносил клубы едкой гари, от которой слезились глаза и перехватывало дыхание.

Элиот Уорбертон стоял у самого флагштока. Он был спокоен той странной, философской отрешенностью, которая иногда посещает людей перед лицом неминуемой гибели. Он видел, как его знакомые, с которыми он еще вчера пил вино за ужином, превратились в обезумевших животных. Он видел, как молодой лейтенант, потеряв рассудок, пытался застрелиться, но пистолет дал осечку.

— Интересный конец для романа, — пробормотал Уорбертон, поправляя воротник плаща.

На носу, за огненной стеной, происходила своя драма. Там остались вахтенные. Они видели, что мостик пуст (капитан погиб). Они видели, что судно идет в никуда. Один из матросов попытался пробиться через огонь к машинному отделению, чтобы перекрыть пар, но жар отбросил его. Его волосы вспыхнули. Он с криком прыгнул за борт.

Люди на корме видели силуэты на носу сквозь пламя. Черные фигуры на фоне оранжевого ада. Они махали руками, что-то кричали, но слов не было слышно. Это было похоже на общение душ, разделенных чистилищем.

Вдруг судно резко изменило курс. Рулевой на корме, задыхаясь от дыма, бросил штурвал. «Амазонка» начала описывать широкую циркуляцию. Это изменение курса принесло новую беду: ветер теперь дул сбоку, сбивая пламя на левый борт, где еще оставались люди.

Женщины закричали, когда огонь лизнул их платья. Давка усилилась. Люди начали падать за борт не по своей воле, а вытесненные толпой. Они падали прямо под винты, которые продолжали молотить воду.

Среди пассажиров была молодая женщина, миссис Мак-Леннан, с грудным ребенком. Она прижимала его к себе, закрывая своим телом от жара.

— Господи, спаси его, — шептала она.

Рядом с ней стоял стюард. Он снял с себя куртку, намочил ее в ведре с водой (которое чудом оказалось там) и накрыл женщину с ребенком.

— Держитесь, мэм. Скоро все кончится.

Огонь подбирался к крюйт-камере. «Амазонка» была почтовым судном, но она несла вооружение — две пушки для защиты от пиратов. В трюме хранился порох. Бочки с черным порохом. Огонь уже лизал переборку, отделяющую ад от взрывчатки. Температура в трюме росла. Дерево тлело.

Уорбертон, казалось, почувствовал это. Он посмотрел на палубу под ногами. Она была горячей.

— Пора, — сказал он.

Он не стал прыгать. Он просто сел на палубный ящик, скрестил руки на груди и закрыл глаза. Он ждал финала, как зритель ждет опускания занавеса.

«Амазонка» продолжала свой бег по кругу, как безумная лошадь на арене цирка, объятая пламенем. Она освещала океан на мили вокруг, но этот свет был светом погибели. Баррикада из огня стала непреодолимой. Мир сузился до размеров горящей палубы, за которой была только тьма и холодная вода.

Глава 9. Взрыв порохового погреба

Агония «Амазонки» достигла своего апогея, когда огонь, проевший деревянные переборки как бумагу, добрался до носового трюма, где хранился арсенал. Пороховые бочки, нагретые до критической температуры, сдетонировали.

Взрыв не был мгновенным уничтожением всего корабля, как это бывает с современными судами. Это был глухой, утробный удар, который подбросил носовую часть «Амазонки» над водой. Палуба бака вздыбилась и разлетелась на тысячи горящих щепок. Фок-мачта, потерявшая опору, рухнула назад, в самую гущу пожара, переломившись, как сухая ветка.

Ударная волна прокатилась по судну, сбивая с ног тех немногих, кто еще держался на корме. Элиот Уорбертон, сидевший на ящике, был отброшен к фальшборту. Он ударился головой, но сознания не потерял. Он увидел, как небо над кораблем окрасилось в ослепительно-белый цвет вспышки, а затем на палубу обрушился дождь из горящих обломков, кусков железа и горящей пеньки.

Этот дождь стал последней каплей. Люди, которые до этого колебались, теперь прыгали за борт массово. Страх перед огнем пересилил страх перед водой и винтами. Это было бегство. Бегство крыс с горящего корабля, только крысами были люди, одетые в шелк и бархат.

Взрыв повредил паропроводы. Давление пара в котлах упало. Машины начали замедлять ход. Ритмичный стук поршней сменился неровным, хриплым дыханием. Колеса вращались все медленнее, пока, наконец, не остановились совсем. «Амазонка» замерла. Она больше не бежала. Она качалась на волнах, превратившись в гигантский погребальный костер.

Теперь, когда судно остановилось, дым и пламя поднимались вертикально вверх, образуя колонну, видимую за десятки миль. Но это не принесло облегчения тем, кто был в воде. Обломки, падающие с палубы, накрывали пловцов. Горящее масло, вытекшее из машин, растеклось по воде, создавая пятна огня прямо на поверхности океана.

Миссис Мак-Леннан, та самая женщина с ребенком, оказалась в воде. Она держалась за деревянный люк. Ребенок был привязан к ней шалью. Она видела, как догорает корабль. Она видела, как люди горят в воде, попав в масляное пятно. Она молилась, чтобы ее сын умер быстро, не проснувшись.

Уорбертон так и не покинул судно. Когда взрыв разрушил нос, он понял, что прыгать бессмысленно. Он остался на корме, которая теперь быстро погружалась. Вода подступила к нему. Огонь был уже рядом. Он чувствовал жар на лице.

— Конец главы, — прошептал он.

Волна накрыла его. Писатель, путешественник, джентльмен исчез в пучине вместе со своим последним сюжетом.

Судно начало разваливаться. Борта прогорели до ватерлинии. Вода хлынула внутрь, встречаясь с остатками огня. Раздалось шипение, похожее на вздох тысячи змей. Облака пара окутали остов.

Один из шлюпок, дрейфовавших неподалеку (та самая, с пятью спасенными), наблюдала за финалом. Люди в лодке молчали. Они были слишком потрясены, чтобы говорить. Они видели, как гордость британского флота, чудо техники и роскоши, превращается в груду угля и пепла.

В 5 утра «Амазонка» исчезла. Она не ушла на дно целиком. Она сгорела и рассыпалась. Тяжелые машины утянули днище вниз, а обгоревшие борта и мачты остались плавать на поверхности, пока не намокли и тоже не затонули.

Наступила темнота. Только звезды смотрели вниз, на черное пятно на воде, где плавали обломки и тела. Шум машин стих. Остался только плеск волн и редкие, слабые крики о помощи, которые становились все тише, пока не смолкли совсем. Океан принял жертву. Взрыв порохового погреба поставил точку в истории «Амазонки», но эхо этого взрыва еще долго будет звучать в кабинетах Адмиралтейства, напоминая о цене ошибки.

Глава 10. Рассвет над пепелищем

Утро 4 января над Бискайским заливом было холодным, серым и безжалостно ясным. Солнце, поднявшееся из-за горизонта, осветило не величественный лайнер, идущий полным ходом, а поле смерти. Океан был усеян обломками: обугленные доски, куски обшивки, спасательные круги с надписью «Amazon», чемоданы, всплывшие из трюмов. И тела. Десятки тел, покачивающихся на волнах в своих пробковых жилетах, похожие на спящих кукол.

На поверхности дрейфовали три шлюпки и один маленький динги. В них находилось пятьдесят восемь человек. Пятьдесят восемь из ста шестидесяти двух. Большинство из них были членами экипажа — механики, матросы, стюарды. Пассажиров было мало. Женщин — единицы. Детей — ни одного.

Выжившие выглядели как призраки. Их лица были черными от копоти, одежда превратилась в лохмотья, обожженная кожа висела лоскутами. Они сидели в шлюпках, прижавшись друг к другу, дрожа от холода и шока. В их глазах не было радости спасения. Была только пустота. Они видели ад, и ад остался в них навсегда.

В одной из шлюпок сидел молодой офицер Винсент. Он держал на коленях голову умирающего матроса. Матрос бредил. Он звал маму, просил воды, говорил о горящих колесах. Винсент гладил его по волосам, грязным и липким от крови.

— Тише, сынок, — шептал он. — Все кончилось. Мы живы.

Около полудня на горизонте появился парус. Это был голландский бриг «Гертруда». Потом подошел английский пароход «Гарриет». Потом бриг «Марсден». Море, пустое ночью, днем наполнилось судами, спешащими на помощь. Но помогать было уже почти некому.

Спасатели поднимали людей на борт. Они видели их ожоги, их безумные глаза. Они слышали их сбивчивые рассказы о пожаре, о взрыве, о капитане, который сгорел вместе с мостиком.

«Амазонка» стала уроком. Жестоким, кровавым уроком для всей Британской империи. Она показала, что консерватизм может убивать. Что дерево не может удержать мощь пара. Что роскошь не заменяет безопасность.

После гибели «Амазонки» Адмиралтейство, скрепя сердце, признало поражение. Эра деревянных колесных пароходов закончилась. Началась эра железа и винта. Новые корабли строились из металла, с водонепроницаемыми переборками, с мощными пожарными системами. Их называли безопасными. Но моряки знали: абсолютно безопасных кораблей не бывает. Есть только те, кому повезло.

Элиот Уорбертон так и не дописал свою книгу. Его тело не нашли. Он остался там, в пучине, вместе со своими героями и своими мыслями. Его последним произведением стала сама его смерть — трагическая, величественная и бессмысленная.

Миссис Мак-Леннан и ее ребенок тоже исчезли. Океан не вернул их.

Спустя месяцы на побережье Франции и Испании волны выбрасывали обломки. Куски красного дерева с позолотой. Обгоревшие страницы книг. Письма, размытые водой. Люди подбирали их, разглядывали, пытаясь понять, кому они принадлежали. Но море хранит свои тайны крепко.

А в Саутгемптоне, на набережной Итчена, еще долго вспоминали тот день, когда «Амазонка» уходила в рейс. Вспоминали ее красоту, ее мощь, ее гордый флаг. И вспоминали дым, который уже тогда, в день отплытия, казался слишком черным и слишком густым. Предзнаменование, которое никто не захотел увидеть.

Теперь там стоит памятник. Просто камень с именами. И надпись: «Памяти тех, кто погиб в море». Но если прийти туда в туманный зимний вечер и прислушаться к плеску воды, можно услышать не только шум прибоя. Можно услышать далекий, приглушенный гул — звук огромных колес, молотящих воду, и треск горящего дерева. Эхо трагедии, которая сгорела, но не погасла в памяти.