Леонид Андреев, предтеча экспрессионизма

Глава 1: Взлет метеора и скандал вокруг «Бездны» (1898–1902)

Литературное восхождение Леонида Николаевича Андреева на рубеже XIX и XX веков было явлением беспрецедентным по своей стремительности и яркости. Еще вчера — скромный судебный репортер газеты «Курьер», пишущий под псевдонимом Джеймс Линч, уже сегодня — властитель дум, чье имя гремело громче, чем имена признанных мэтров. Однако эта слава, обрушившаяся на него лавиной после публикации рассказа «Баргамот и Гараська» в 1898 году, несла в себе ядовитое зерно. Андреев, человек с оголенной нервной системой, сердцем понимающий трагизм бытия в высоком, античном смысле, оказался совершенно не готов к тому шквалу ненависти, который сопровождал его триумф. Его состояние в эти первые годы успеха напоминало маятник, раскачивающийся между эйфорией признания и черной меланхолией от непонимания.

Поначалу критика встретила его благосклонно, но это была благосклонность с подвохом. Максим Горький, ставший его «крестным отцом» в литературе, ввел Андреева в круг писателей-реалистов «Среда». Горький видел в нем талантливого бытописателя, продолжателя традиций Чехова и Короленко. Но Андреев, чья душа тяготела к иррациональному, к кошмару и метафизическому ужасу, очень быстро стал тесен в рамках реализма. Когда в 1901 году вышел его первый сборник рассказов, критика насторожилась. Рецензент Н.К. Михайловский, патриарх народнической критики, в журнале «Русское богатство» отметил талант автора, но с тревогой указал на его склонность к «ужасам» и «патологии». Андреева это задело. В письмах к жене, Александре Михайловне, он жаловался, что его пытаются загнать в прокрустово ложе «полезной литературы», тогда как он хочет писать о «страхе смерти» и «одиночестве».

Настоящая катастрофа, разделившая жизнь Андреева на «до» и «после», разразилась в 1902 году. В газете «Курьер» был опубликован рассказ «Бездна», а следом, в альманахе «Знание», — повесть «В тумане». Эти произведения произвели эффект разорвавшейся бомбы в пуританском обществе царской России. В «Бездне» Андреев описал изнасилование гимназистки бродягами, после чего ее спутник, чистый юноша Немовецкий, поддавшись животному инстинкту, тоже надругался над ней. В повести «В тумане» речь шла о гимназисте, больном сифилисом, который в отчаянии убивает проститутку.

Реакция критики была не просто негативной — она была уничтожающей. Андреева обвинили в порнографии, в смаковании грязи, в развращении молодежи. Самый болезненный удар нанесла Софья Андреевна Толстая, жена Льва Толстого. 7 февраля 1903 года в газете «Новое время» было опубликовано ее открытое письмо, которое по силе воздействия можно сравнить с церковным проклятием. Она писала: «Я прочитала рассказ г-на Андреева "Бездна"... К чему писать эту гниль, и зачем этот грех перед своей совестью и перед той несчастной молодежью, которой и так тяжело жить?». Письмо заканчивалось призывом к обществу бойкотировать подобные произведения, чтобы не пачкаться в «этой грязи».

Для Леонида Николаевича, который боготворил Льва Толстого и жаждал его одобрения, выступление Софьи Андреевны стало страшным потрясением. Он воспринял это как пощечину от всей семьи Толстых, от самой совести нации. В письме к Горькому Андреев, пытаясь скрыть боль за цинизмом, писал: «Старуха Толстая взбесилась...». Но друзья видели, как он страдал. Он запил. Его знаменитые запои, во время которых он становился мрачным и агрессивным, в этот период участились. Он чувствовал себя прокаженным. Ему казалось, что на улице на него показывают пальцем как на «автора той самой гадости».

К травле подключилась и консервативная пресса. Критик В.П. Буренин в «Новом времени» изо дня в день поливал Андреева грязью, называя его творчество «поэзией публичного дома» и «истерикой полового психопата». Андреева называли «грязным господином», который подглядывает в замочные скважины. Эта критика била не по стилю или сюжету, она била по личности. Андреев, человек чрезвычайно самолюбивый и ранимый, чувствовал себя раздетым и выставленным на позор у столба. Он говорил Корнею Чуковскому: «Они не понимают, что я кричу от боли, они думают, что я показываю им непристойные картинки».

Но удары сыпались не только справа, но и слева, и даже оттуда, откуда он ждал понимания — от лагеря символистов. Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус, законодатели мод «нового искусства», отнеслись к Андрееву с высокомерным презрением. Для них он был вульгарным реалистом, который пытается играть в мистику, не имея на то «культурного багажа». Гиппиус в своих статьях (под псевдонимом Антон Крайний) называла его стиль «грубым», «аляповатым», лишенным изящества. Она писала, что Андреев пугает, а ей «не страшно», потому что его ужас — физиологический, а не духовный. Это пренебрежение элиты ранило Андреева не меньше, чем морализаторство Толстой. Он чувствовал себя чужим везде: для реалистов он был слишком декадентом, для декадентов — слишком «мужиком» и «недоучкой».

В этот период (1902 год) Андреев переживал глубокий экзистенциальный кризис. Он писал в дневниках о «стене», которая отделяет его от людей. Образ Стены, появившийся в его одноименном рассказе (1901), стал метафорой его отношений с критикой. Он бился головой об эту стену непонимания. Критики требовали от него «позитива», «идеалов», а он видел мир как хаос, где правит слепой Рок. «Меня упрекают в пессимизме, — говорил он в беседе с Вересаевым, — но разве зеркало виновато, если рожа крива?». Он чувствовал, что его честность принимают за патологию.

Горький, пытаясь защитить друга, тоже иногда подливал масла в огонь. В частных беседах и письмах Горький журил Андреева за «упадничество», за отсутствие «социальной бодрости». Андреев, который зависел от мнения Горького, воспринимал эти наставления болезненно. Ему казалось, что даже ближайший друг хочет переделать его, лишить его творческой индивидуальности. Это рождало в нем чувство одиночества и озлобленности.

К концу 1902 года Андреев был самым популярным и самым ненавидимым писателем России. Тиражи его книг раскупались мгновенно, но каждый успех сопровождался ушатом помоев в прессе. Критик А.А. Измайлов писал, что Андреев — это «талантливый, но больной человек», чье творчество — это «диагноз болезни века». Психологически Андреев начал вырабатывать защитную реакцию — маску высокомерного, недоступного гения, презирающего толпу. Он начал носить черные поддевки, отрастил длинные волосы, создавая демонический образ. Но под этой маской скрывался испуганный человек, который боялся темноты и смерти, и который писал о них, чтобы заговорить свой страх.

Андреев окончательно понял: он никогда не будет «своим» для литературного истеблишмента. Он принял роль «проклятого поэта» в прозе, роль разрушителя спокойствия. Критика «Бездны» и «В тумане» не заставила его замолчать, наоборот, она спровоцировала его на еще более радикальные шаги. Он решил, что если его называют «апостолом тьмы», то он покажет им такую тьму, от которой они ослепнут. Но внутри у него осталась незаживающая рана от того, что его искренний крик о помощи был воспринят как грязная провокация. Этот диссонанс между намерением автора и восприятием публики станет лейтмотивом всей его трагической жизни.

Глава 2: Революция, тюрьма и «Красный смех» безумия (1903–1906)

После скандала с «Бездной» Леонид Андреев оказался в парадоксальной ситуации: он был литературной звездой номер один, но его репутация была испорчена. Критики продолжали называть его «певцом ужасов», но публика жаждала новых потрясений. И Андреев их дал. Период с 1903 по 1906 год стал временем, когда его личная драма сплелась с драмой страны, которая катилась в бездну революции и войны. Андреев, с его обостренным чувством катастрофы, стал сейсмографом этой эпохи, но сейсмографом, который сам начинал разрушаться от силы толчков.

В 1904 году началась Русско-японская война. Андреев, не выходя из своего кабинета в Москве, написал рассказ, который стал одним из самых страшных антивоенных манифестов в мировой литературе — «Красный смех». В нем он описал войну не как героическое деяние, а как коллективное безумие, где люди сходят с ума от жары, крови и бессмысленности убийства. Образ «Красного смеха» — галлюцинации, захватывающей мир, — был пророческим.

Реакция критики была бурной. Патриотическая пресса («Новое время», «Московские ведомости») обвинила Андреева в пораженчестве, в клевете на русскую армию, в истерии. «Г-н Андреев пугает нас сумасшедшим домом, сидя в безопасном тылу», — писали рецензенты. Его обвиняли в том, что он не видел войны, а значит, не имеет права писать о ней. Но Андреев отвечал, что ему не нужно видеть войну глазами, потому что он видит ее «внутренним взором», и этот взор страшнее реальности.

Либеральная и левая критика, наоборот, подняла «Красный смех» на щит. Но и здесь было непонимание. Они видели в рассказе социальный протест против царизма, а Андреев писал о метафизическом зле войны, о безумии человечества вообще. Когда его хвалили как «борца с режимом», он чувствовал себя неловко. Он не был политиком, он был экзистенциалистом (хотя этого слова тогда не знали). Он страдал от того, что его метафизику сводят к политике.

В 1905 году грянула Первая русская революция. Андреев, поддавшись общему порыву и влиянию Горького, активно включился в события. Он предоставлял свою квартиру для заседаний ЦК РСДРП, прятал революционеров. В феврале 1905 года его арестовали и посадили в Таганскую тюрьму.

Тюремное заключение стало для него тяжелым испытанием, но не столько физическим (он сидел в относительно сносных условиях), сколько психологическим. В камере у него обострились страхи. Он боялся сойти с ума. Он писал жене письма, полные тоски и любви. В тюрьме он написал рассказ «Губернатор» — о чиновнике, который отдал приказ стрелять в толпу и теперь ждет возмездия.

Когда его выпустили под залог (который внес Савва Морозов), Андреев был героем дня. Революционная молодежь боготворила его. Но критика, особенно партийная, начала предъявлять к нему претензии. В 1906 году он уехал в Финляндию, спасаясь от возможного нового ареста. Там, в тишине финских шхер, он начал переосмысливать революцию. И его выводы не понравились никому.

Пьеса «К звездам» (1905) и повесть «Так было» (1906) вызвали недоумение у соратников по борьбе. В «Так было» Андреев показал революцию как смену одного тирана другим, как бессмысленное круговращение истории. Критик-марксист В.В. Воровский назвал это «философией отчаяния» и «мелкобуржуазным страхом перед историей». Горький, прочитав эти вещи, был в ярости. Он написал Андрееву резкое письмо, обвиняя его в том, что он «плюет на святыни».

Для Андреева разлад с Горьким был трагедией. Он любил Алексея Максимовича, но не мог лгать. Он видел в революции не только освобождение, но и хаос, кровь, предательство. «Я не могу петь осанну, когда вижу звериный оскал толпы», — говорил он друзьям. Критики-большевики (Луначарский, тот же Воровский) начали клеймить его как «ренегата» и «ликвидатора». Они писали, что Андреев испугался революции, потому что она затронула его комфорт. Это было несправедливо: Андреев рисковал свободой, помогая революционерам, но он отказывался принимать догмы.

В 1906 году умерла его жена Александра Михайловна (Шура) — от послеродовой горячки. Это стало для Андреева концом света. Он остался один с маленьким сыном Вадимом и новорожденным Даниилом (будущим автором «Розы Мира»). Горе его было безмерным. Он снова запил, пытался покончить с собой. Он обвинял Бога, судьбу, самого себя. Критики, узнав о трагедии, на время притихли, но вскоре снова начали клевать его.

Его пьеса «Жизнь Человека» (1906), написанная под влиянием смерти жены, стала поворотным пунктом. Это была уже не реалистическая драма, а символистская мистерия. Безликие персонажи (Человек, Жена Человека, Некто в сером) разыгрывали схему человеческой судьбы: рождение, успех, несчастье, смерть.

Постановка этой пьесы Мейерхольдом в театре Комиссаржевской и Станиславским в МХТ вызвала бурю. Символисты (Блок, Белый) приветствовали ее как прорыв. Блок писал: «Андреев нашел новые слова». Но реалистическая критика была в ужасе. Короленко назвал пьесу «холодной аллегорией». Критик А.А. Измайлов писал, что Андреев ушел в «туманную мистику», потеряв связь с жизнью. «Вместо живых людей — манекены, вместо драмы — схема», — писали рецензенты.

Андреев чувствовал себя непонятым. Он хотел показать универсальную трагедию существования, а его упрекали в схематизме. Он хотел говорить о вечном, а от него требовали злободневности. В письмах к брату он жаловался: «Они хотят, чтобы я писал о Думе и стачках, а я пишу о Смерти».

К концу 1906 года Андреев был на грани распада личности. Смерть жены, разочарование в революции, ссора с Горьким, нападки критики — все это создавало невыносимое давление. Он стал замкнутым, подозрительным. Он начал строить свой знаменитый дом в Ваммельсуу (Финляндия) — огромный, мрачный особняк в стиле модерн, который друзья называли «замком черного герцога». Это было бегство. Бегство от людей, от критиков, от памяти.

В этом доме он окружил себя огромными картинами (он сам начал рисовать, и его картины были такими же мрачными и экспрессивными, как его проза), фотографиями (он увлекся цветной фотографией). Он пытался создать свой мир, где он был бы демиургом, свободным от суда толпы. Но голоса критиков доставали его и там. Газеты приходили с опозданием, но каждая разгромная статья вызывала у него приступ черной меланхолии. Он вырезал эти статьи, подчеркивал красным карандашом оскорбления и складывал в папку. Это был мазохизм: он ненавидел критиков, но не мог жить без их внимания.

1906 год заканчивался для него в одиночестве финской зимы. Он был знаменит на весь мир (его переводили в Европе, ставили в Берлине и Вене), но дома, в России, он становился «чужим». Для правых он был революционером, для левых — мистиком и декадентом. Он оказался в вакууме. И этот вакуум он заполнял алкоголем и работой на износ. Он писал пьесу «Царь Голод» — еще одну страшную аллегорию, предсказывающую, что революция, рожденная голодом, пожрет своих детей. Критики еще не видели этой пьесы, но они уже точили перья, готовясь объявить его сумасшедшим.

Андреев не верил в социальное обновление. Осталась только вера в Рок и в Некоторого в сером, который равнодушно смотрит, как догорает свеча жизни Человека...

Глава 3: «Иуда Искариот» и разрыв с Горьким (1907–1909)

В 1907 году, находясь в своем добровольном изгнании в финском Ваммельсуу, Леонид Андреев решился на шаг, который окончательно развел его с русской православной традицией и значительной частью читающей публики. Он написал повесть «Иуда Искариот». Замысел был дерзким: пересмотреть каноническую евангельскую историю и показать Иуду не как алчного предателя, а как трагическую фигуру, единственного ученика, который по-настоящему любил Христа и предал Его, чтобы спровоцировать Его божественное проявление (или чтобы доказать ничтожество остальных апостолов).

Публикация повести в альманахе «Шиповник» вызвала эффект разорвавшейся бомбы, сравнимый разве что с выходом «Бездны». Церковь и консервативная критика пришли в ярость. Андреева обвинили в кощунстве, в попытке оправдать самое страшное преступление в истории человечества. «Г-н Андреев делает из Иуды героя, а из апостолов — трусливых обывателей. Это плевок в душу верующего человека», — писали в «Московских ведомостях».

Либеральная и левая критика тоже не приняла повесть, но по другим причинам. Для них этот текст был слишком мистическим, слишком «декадентским». Луначарский, главный марксистский критик, назвал повесть «психологическим вывертом». Он писал, что Андреев запутался в собственных парадоксах и пытается реабилитировать предательство, что политически вредно в эпоху реакции (после поражения революции 1905 года, когда многие интеллигенты уходили от борьбы).

Андреев страдал от этого всеобщего непонимания. Для него «Иуда» был книгой о любви и одиночестве. Он отождествлял себя с Иудой — не как с предателем, а как с отверженным, которого никто не понимает. «Я — Иуда, который любит Христа больше всех, но которого Христос отвергает», — мог бы сказать он. Критика била его по самому больному — по его искренности. Его обвиняли в позе, в желании шокировать, тогда как он писал кровью сердца.

В этот период окончательно испортились его отношения с Максимом Горьким. Горький, живший на Капри, звал Андреева к себе. Андреев приехал в 1907 году, но эта встреча стала началом конца их дружбы. На Капри царила атмосфера революционного оптимизма, строились планы, обсуждалась партийная школа. Андреев же приехал с багажом пессимизма, мистики и разочарования.

Горький и его окружение (Луначарский, Богданов) пытались «перевоспитать» Андреева. Они критиковали его за «Рассказ о семи повешенных» (1908), который, казалось бы, был посвящен революционерам. Но Андреев написал не героическую сагу, а психологический этюд о страхе смерти. Он показал, что перед лицом виселицы все равны — и герой, и убийца. Горький упрекал его в том, что он «размагничивает» революцию, показывая слабость борцов. «Леонид, ты пугаешь, а нам не страшно!» — говорил Горький.

Разрыв произошел не сразу, но трещина росла. Андреев чувствовал, что Горький давит на него, требует подчинения партийной линии. Андреев был анархистом-индивидуалистом, он не мог ходить строем. В 1908 году он написал пьесу «Черные маски», полную символизма и безумия. Горький назвал ее бредом. Критики-реалисты (Короленко, Вересаев) тоже отвернулись. Андреева начали называть «писателем для сумасшедших».

Состояние Андреева в 1908–1909 годах было крайне нестабильным. Он снова женился — на Анне Ильиничне Денисевич, которая стала его верной спутницей и матерью его младших детей. Но даже семейное счастье не могло заглушить его внутренней тревоги. Он жил в своем огромном доме в Ваммельсуу, который все больше напоминал крепость. Он пил. Запои становились страшными. В пьяном виде он мог стрелять из револьвера в портреты, кричать что-то очень экспрессивное.

Критика в эти годы начала формировать образ Андреева как «исписавшегося таланта». В 1909 году вышла его пьеса «Анатэма» — грандиозная мистерия о том, как дьявол (Анатэма) пытается найти истину у Бога, но натыкается на молчание. Постановка в МХТ имела успех у публики, но критика разнесла ее в пух и прах. Церковь добилась запрета пьесы (ее сняли с репертуара по требованию Синода). Либеральные критики писали, что Андреев повторяет сам себя, что его символы плоски и надуманны. Юлий Айхенвальд, влиятельный критик-импрессионист, написал, что Андреев «кричит, потому что ему нечего сказать».

Это обвинение в пустоте, прикрытой криком, ранило Андреева сильнее всего. Он считал себя философом, мыслителем, решающим проклятые вопросы. А ему говорили, что он — пустой барабан. Он начал сомневаться в себе. В дневниках того времени появляются записи о том, что талант уходит, что он остался один. «Я — король без королевства», — писал он.

В 1909 году Андреев публикует «Мои записки» — повесть о человеке, который сидит в тюрьме (подразумевается — в тюрьме жизни) и придумал себе иллюзорный мир. Это была полемика с Толстым и Достоевским. Критика не заметила глубины замысла, увидев лишь очередную «патологию». Корней Чуковский, который любил Андреева, но любил странною любовью критика-аналитика, написал статью, в которой разложил творчество Андреева на «схемы». Андреев обиделся. Он считал, что Чуковский предает их дружбу ради красного словца.

К концу десятилетия Андреев оказался в ситуации творческого вакуума. Реалисты считали его предателем реализма. Символисты (Мережковский, Гиппиус) считали его вульгарным подражателем. Большевики считали его врагом. Он был популярен у широкой публики («среднего читателя»), но элита отвернулась от него. Его пьесы шли в провинции, его книги продавались, но в столичных журналах о нем писали все меньше и все злее.

Разрыв с Горьким был оформлен окончательно. Они перестали переписываться. Для Андреева это была потеря не просто друга, но и ориентира. Он остался один на один со своими демонами в финском лесу. Он чувствовал, что Россия уходит от него, что наступает новое время — время прагматиков, время Столыпина и большевиков, в котором для его метафизической тоски нет места.

Он был богат (гонорары все еще были большими), знаменит, но глубоко несчастен. Он чувствовал себя «человеком, который видел бездну и ослеп». Критики, называя его «певцом ужаса», не понимали, что этот ужас был не литературным приемом, а его ежедневной реальностью. Он боялся смерти, боялся безумия, боялся забвения. И этот страх гнал его вперед, заставляя писать все новые и новые пьесы, которые становились все более странными и отчаянными. Впереди был «Океан» — пьеса, которую никто не понял, и «Сашка Жегулев» — роман который станет его прощанием с революционной темой. Андреев вступал в 10-е годы XX века как «живой классик», которого уже начали хоронить заживо...

Глава 4: «Сашка Жегулев» и сумерки богов (1910–1913)

Начало нового десятилетия Леонид Андреев встретил в состоянии глубокой творческой депрессии, замаскированной под бурную деятельность. Его дом в Ваммельсуу стал центром притяжения для богемы, но хозяин часто чувствовал себя пленником в собственном замке. Он искал новые темы, новые формы, пытаясь доказать критикам и самому себе, что он не «исписался». В 1911 году он публикует роман «Сашка Жегулев». Это было возвращение к теме революции, но возвращение трагическое и разочарованное.

Сюжет романа — история молодого идеалиста из дворянской семьи, который становится главарем банды «экспроприаторов», — был навеян реальными событиями (деятельностью Александра Савицкого). Андреев хотел показать трагедию чистого человека, вынужденного убивать ради идеи, и неизбежное перерождение революции в бандитизм. Жегулев погибает, преданный своими же соратниками, превратившись в затравленного зверя.

Реакция критики на этот роман была единодушно негативной, причем удары сыпались со всех сторон. Марксистская критика (Воровский, Ольминский) обвинила Андреева в клевете на революционное движение. «Г-н Андреев изображает революционеров как уголовников, как разбойников с большой дороги. Он не видит классовой борьбы, он видит только грабеж и насилие», — писали в газете «Звезда». Его обвинили в том, что он пугает обывателя «красным призраком».

Либеральная и народническая критика (в журнале «Русское богатство») упрекнула Андреева в психологической недостоверности. Герой показался им надуманным, «ходульным». Писали, что Андреев перенес свои собственные интеллигентские комплексы на фигуру народного мстителя. «Жегулев — это Гамлет с кистенем, фигура невозможная в русской жизни», — утверждал рецензент.

Даже символисты, которые обычно ценили андреевский мистицизм, нашли роман скучным и затянутым. Блок в своем дневнике отметил, что Андреев «потерял чувство меры». Роман провалился в продаже. Читатель, уставший от политики (после спада революции 1905 года), хотел легкого чтении или чистой эстетики, а Андреев предлагал ему тяжелую, кровавую драму.

Для Леонида Николаевича провал «Сашки Жегулева» стал тяжелым ударом. Он считал эту книгу своей лучшей, самой честной. Он вложил в нее всю свою боль за Россию, за молодежь, которая губит себя в бессмысленной борьбе. Непонимание критиков он воспринял как заговор молчания. Он начал говорить о том, что литература умерла, что миром правят дельцы и циники. Характерно, что то же слово в слово говорили Гамсун, Стриндберг и Амброз Бирс, а чуть позже скажет шотландец Дэвид Линдсей, что говорит об общем ощущении упадка или, точнее, утраты культуры (экспрессионизм, вспыхнувший в ощущении апокалиптичности перед грядущей Первой Мировой войной, был последней и уже финальной вспышкой её).

В 1912–1913 годах Андреев обращается к театру, пытаясь найти утешение, может быть, там. Он пишет пьесы «Екатерина Ивановна», «Профессор Сторицын». «Екатерина Ивановна» — драма о женщине, которую несправедливо обвинил муж и которая после этого пускается во все тяжкие, становясь развратницей, — вызвала скандал. Публика валила валом, чтобы посмотреть на «падение женщины», но критика была беспощадна. Андреева обвинили в пошлости, в том, что он эксплуатирует «клубничку». Критик Кугель писал, что пьеса — это «истерика на почве половой неудовлетворенности».

Андреев страдал от ярлыка «порнографа», который снова к нему приклеился (как во времена «Бездны»). Он пытался объяснить, что пишет о трагедии души, убитой недоверием, но его не слушали. Его начали называть «коммерческим драматургом», который пишет ради кассы. Это было обидно, так как Андреев действительно нуждался в деньгах (содержание огромного дома, семьи, яхты требовало колоссальных средств), но он никогда не торговал убеждениями.

В этот период (1912–1913) он много путешествует по морю на своей яхте «Сава». Море стало для него единственным другом. Он уходил в плавания, чтобы не видеть газет, не слышать сплетен. Но и там, в каюте, он продолжал вести свой внутренний диалог с критиками. В его дневниках появляются записи о том, что он «одинок, как остров».

Отношения с литературным миром были разорваны. Он почти не бывал в Петербурге. К нему в Ваммельсуу приезжали только близкие друзья (Рерих, Чуковский) и начинающие писатели, ищущие покровительства. Но даже Чуковский в своих статьях начал позволять себе иронические нотки по поводу «андреевского стиля» с его гиперболами и нагнетанием ужаса. Андреев чувствовал, что его время уходит. На смену символизму и экспрессионизму приходил акмеизм (Гумилев, Ахматова) и футуризм (Маяковский).

Футуристы открыто издевались над Андреевым. Они называли его «старой галошей», «плюшевым диваном». Для Маяковского Андреев был символом всего, что нужно сбросить с парохода современности — мистики, психологизма, «нытья». Андреев отвечал им презрением, называя футуристов «дикарями, играющими в кубики». Но он понимал, что энергия на их стороне.

К 1913 году Андреев был измотан. Он стал ипохондриком. Он постоянно прислушивался к своему сердцу (которое действительно было слабым). Он начал писать завещания. Его живопись (он продолжал рисовать) становилась все более мрачной — черные океаны, чудовища, маски. Это были проекции его внутреннего мира.

В 1913 году выходит собрание его сочинений в издательстве Маркса (за огромный гонорар). Это был итог. Но итог грустный. Критики писали об этом издании как о памятнике прошлому. «Андреев уже история», — констатировали они. Для живого, 42-летнего писателя, полного замыслов, это было приговором.

В конце 1913 года он пишет пьесу «Мысль» — о докторе Керженцеве, который симулирует безумие, а потом действительно сходит с ума. Это была пьеса о крахе интеллекта. Андреев чувствовал, что разум не спасает от хаоса. Эта пьеса имела успех, но критики снова увидели в ней лишь «клинический случай».

Как и лучшие умы тех лет, Андреев пребывал в предчувствии великой катастрофы. Андреев, с его интуицией, чувствовал приближение войны. Он писал статьи, предупреждал, но его голос тонул в шуме политических споров и литературных манифестов. Он был Кассандрой, которой никто не верил. Он оставался в своем «черном замке» в Финляндии, глядя на штормовое море, и ждал, когда волна накроет этот мир. И волна пришла — в августе 1914 года.

Глава 5: Война, патриотизм и «S.O.S.» (1914–1917)

Начало Первой мировой войны в августе 1914 года стало для Леонида Андреева моментом резкого перелома. Человек, написавший «Красный смех» — самый страшный антивоенный манифест своего времени, — вдруг превратился в яростного патриота и сторонника войны до победного конца. Это метаморфоза шокировала многих его друзей и критиков, но для Андреева она была логичной. Он увидел в войне не империалистический раздел мира (как большевики), а битву Добра и Зла, битву цивилизации (Антанта) против тевтонского варварства (Германия). Он поверил, что война очистит Европу, уничтожит прусский милитаризм и приведет к торжеству гуманизма.

Андреев бросил писать художественную прозу и полностью ушел в публицистику. Он стал редактором отдела в газете «Русская воля». Его статьи («В сей грозный час», «Бельгия») были полны пафоса, призывов к единению, проклятий в адрес кайзера Вильгельма. Он работал как одержимый, по 12 часов в сутки, забыв о своих болезнях и депрессиях.

Критика отреагировала на этот поворот по-разному. Патриотическая пресса приветствовала «возвращение» Андреева в ряды защитников отечества. Его называли «русским голосом», «совестью нации». Но левые и либеральные критики (включая Горького, который занял интернационалистическую позицию) были разочарованы. Горький писал, что Андреев «сошел с ума на почве шовинизма», что он предал свои же идеи «Красного смеха». Зинаида Гиппиус язвительно заметила, что Андреев сменил черную маску пророка на каску ура-патриота.

Андреев болезненно реагировал на критику слева. Он считал пацифистов и пораженцев предателями. В своих статьях он громил большевиков и тех, кто призывал к миру без аннексий и контрибуций. Он верил, что мир с Германией невозможен, пока она не разгромлена. Эта позиция сделала его врагом для набирающего силу революционного движения.

В 1915 году он пишет пьесу «Король, закон и свобода» (о Бельгии). Пьеса имела успех у публики, настроенной патриотически, но художественно она была слабой. Критики (даже доброжелательные) отмечали ее плакатность, схематизм. Андреев превратился в пропагандиста. Он жертвовал талантом ради идеи.

Февральская революция 1917 года была встречена Андреевым с восторгом. Он видел в ней начало новой эры, освобождение России от «темных сил» (распутинщины, монархии), которые мешали вести войну. Он приветствовал Временное правительство. Но его восторг быстро сменился ужасом, когда он увидел, что революция ведет не к победе, а к развалу армии и анархии.

Приход большевиков к власти в октябре 1917 года стал для него личной катастрофой. Он не принял Октябрь категорически. Для него большевики были агентами Германии, предателями, убийцами России. Он оказался запертым в своем доме в Финляндии (которая в декабре 1917 года объявила независимость). Граница закрылась. Андреев оказался в эмиграции, не выходя из дома.

Психологическое состояние Андреева в 1917–1918 годах было близко к безумию. Он видел, как рушится все, во что он верил. Россия гибла. Война была проиграна (Брестский мир). Его друзья в Петрограде голодали или были расстреляны. Он сам оказался в нищете. Финские крестьяне относились к русскому «барину» враждебно. В доме не было угля, электричество отключали. Андреев сидел в холодной комнате, в пальто, и писал свое знаменитое воззвание «S.O.S.» («Спасите наши души»).

«S.O.S.» — это крик отчаяния, обращенный к союзникам (Антанте). Андреев умолял Запад вмешаться, спасти Россию от большевизма. Он сравнивал большевиков с чумой, с пожаром. «Европа, ты ослепла!» — кричал он. Этот текст был переправлен за границу, опубликован в газетах, но реакции не последовало. Запад был занят своими проблемами.

Критика в Советской России уже начала формировать образ Андреева-врага. Его называли «белогвардейцем», «лакеем Антанты». Демьян Бедный писал на него злые эпиграммы. Андреев знал об этом. Он понимал, что для новой России он умер. Но он продолжал писать, надеясь, что его голос будет услышан.

В последние годы (1918–1919) он жил в Ваммельсуу как в тюрьме. У него обострилась болезнь сердца. Он задыхался. Но дух его оставался непокоренным. Он планировал поездку в Америку, чтобы там агитировать против большевиков. Он верил, что слово может спасти мир.

Последняя его работа оказалась незаконченной. 12 сентября 1919 года Леонид Андреев умер от паралича сердца. В момент смерти рядом с ним была только жена. За окном гремела канонада гражданской войны (Юденич наступал на Петроград, финская граница была зоной боев).

Похороны были скромными. Его похоронили в финской земле, в Мариоках. Только в 1956 году прах был перенесен в Ленинград, на Волковское кладбище.

Он проиграл. Он был Дон Кихотом, который пошел воевать с ветряными мельницами истории. Запад не услышал его «S.O.S.». Россия стала советской. Но его позиция — позиция честного, бескомпромиссного неприятия зла (как он его понимал). Он не стал приспособленцем. Он умер, проклиная тиранию, верный своему символу веры — свободе и гуманизму. Критики, которые называли его «истериком», не поняли, что его истерика была реакцией живой совести на смерть мира.

Глава 6: Посмертное забвение и возвращение из бездны (1920–1960-е)

Смерть Леонида Андреева в сентябре 1919 года прошла для Советской России практически незамеченной. В стране бушевала Гражданская война, и смерть «эмигранта» (хотя формально он умер на территории Финляндии, которая только что отделилась) была лишь одним из эпизодов великой смуты. Некрологи в советской прессе были скупыми и идеологически выдержанными. Андреева называли «талантливым, но запутавшимся писателем», «жертвой мелкобуржуазной стихии». Луначарский написал статью, в которой признал его талант, но подчеркнул, что Андреев «не понял революции» и поэтому оказался на свалке истории.

В 20-е годы имя Андреева начало исчезать из литературного обихода. Его пьесы сняли с репертуара. Книги не переиздавали (за исключением нескольких рассказов в хрестоматиях, где его подавали как обличителя царизма). Критика сформировала канон: ранний Андреев (реалист) — это хорошо, поздний (символист и мистик) — это плохо, реакционно. Его называли «певцом упадка», «пессимистом», чье творчество вредно для строителей социализма.

В эмиграции (Париж, Берлин) Андреева помнили, но отношение к нему тоже было сложным. Для монархистов он был слишком левым (в прошлом), для либералов — слишком мистиком. Его вдова, Анна Ильинична, жила в бедности, пытаясь сохранить архив. Сын Вадим стал поэтом, Даниил Андреев остался в СССР и пошел своим уникальным, мистическим путем (концепция которого изложена в трактате «Роза Мира»), за что заплатил годами лагерей.

В 30-е и 40-е годы в СССР Андреев был практически запрещен. Его имя упоминалось только в негативном контексте — как пример «буржуазного распада». Горький, ставший главным советским писателем, старался не вспоминать о своем бывшем друге, хотя в глубине души, возможно, жалел о разрыве. В переписке Горького есть слова о том, что Андреев был «огромным человеком», но «пуганым».

Интерес к Андрееву начал возвращаться только в конце 50-х, во время «оттепели». В 1956 году, благодаря усилиям Корнея Чуковского и других старых литераторов, прах Андреева был перенесен из Финляндии в Ленинград, на Литераторские мостки Волковского кладбища. Это было символическое возвращение на родину. Начали выходить тома избранных сочинений.

В 60-е годы советское литературоведение начало осторожно пересматривать оценки. Появились диссертации, статьи. Критики (например, Л. Иезуитова) пытались «оправдать» Андреева, доказывая, что его протест против войны и капитала был прогрессивным, а мистика — лишь формой. Но главные его вещи — «S.O.S.», публицистика 1917 года — оставались под запретом.

На Западе в это время Андреева открывали заново как предшественника экзистенциализма и экспрессионизма.

В 70-е и 80-е годы в СССР Андреев стал культовым автором. Его читали в самиздате (те вещи, что не печатали). Его мрачный взгляд на мир, его тема одиночества и богооставленности резонировали с настроениями эпохи застоя. «Иуда Искариот» воспринимался как притча о предательстве идеалов.

Так писатель, которого похоронили дважды (физически и идеологически), восстал из гроба. Время показало, что его страхи были не паранойей, а пророчеством. XX век с его войнами, лагерями и атомной бомбой оказался именно таким, каким его видел автор «Красного смеха». Андреев вернулся к читателю не как «певец упадка», а как честный свидетель катастрофы гуманизма.

Глава 7: Андреев сегодня: пророк Апокалипсиса и современник (1990–...)

Конец XX и начало XXI века стали временем окончательной реабилитации и нового прочтения Леонида Андреева. С падением советской власти и отменой цензуры в 90-е годы к читателю вернулись все его запрещенные тексты: публицистика, дневники, поздние пьесы. Стало ясно, что Андреев был не просто «пугалом» русской литературы, а глубоким мыслителем, предвосхитившим многие проблемы современности.

В 90-е годы, на фоне распада империи и социальных потрясений, его «Сашка Жегулев» и «Рассказ о семи повешенных» читались как актуальные репортажи. Тема насилия, распада морали снова стала главной. Андреева начали называть «русским Эдгаром По» и «русским Лавкрафтом» за его умение создавать атмосферу метафизического ужаса.

Современное литературоведение видит в Андрееве родоначальника русского экспрессионизма. Его пьесы («Жизнь Человека», «Царь Голод») ставятся в театрах как эксперименты с формой. Режиссеры находят в них возможности для визуальных эффектов, игры со светом и тенью. Андреев-драматург оказался на удивление современным. Его «панпсихизм» (одушевление вещей, пространства) близок эстетике кино и мультимедиа.

Особый интерес вызывает его личность. Публикация его интимных дневников, переписки открыла нам человека страстного, противоречивого, но невероятно живого. Его увлечение цветной фотографией (автохромы) стало сенсацией. Выставки его фоторабот показали, что он был талантливым художником, видевшим мир в трагических тонах.

Сегодня Леонид Андреев — это классик, но классик неудобный. Его нельзя «причесать», сделать хрестоматийным. Он по-прежнему пугает, заставляет думать о неприятном — о смерти, о безумии, о бессмысленности жизни. Но именно это делает его нужным в эпоху стерильного гламура и насквозь лживого позитивного мышления, опротивевшего до дурноты.

Его влияние на современную культуру огромно, хотя и не всегда очевидно. С. Кинг называл его одним из своих учителей. Жанр хоррора многим обязан его находкам («Красный смех», «Он»). Экзистенциальная проза ведет свой род от «Стены» и «Мысли».

Андреев победил своих критиков. Те, кто обвинял его в пошлости, забыты. А его «Бездна» читается до сих пор, и до сих пор вызывает споры. Он доказал, что искусство не обязано утешать. Оно имеет право кричать, пугать, ставить под сомнение все устои. И этот крик, раздавшийся сто лет назад из финских шхер, до сих пор эхом отдается в наших душах. Леонид Андреев остался «Одиноким» (как он назвал один из своих циклов), но в этом одиночестве он нашел всех нас. И мы, читая его, понимаем, что мы не одни в своей тревоге перед лицом вечности.