Огненный гроб: гибель «Коспатрика»

Глава 1

Сентябрь 1874 года в лондонских доках был пропитан запахом угольной гари, тухлой рыбы и гниющих водорослей Темзы. Над лесом мачт, уходящим в серую дымку, висело низкое, тяжелое небо, обещавшее раннюю осень. Среди сотен судов, теснящихся у причалов, выделялся «Коспатрик» — старый, видавший виды деревянный фрегат, построенный из тика в далекой Бирме. Когда-то он возил чай и опиум, гордо разрезая волны Индийского океана, но теперь, на закате своей карьеры, он превратился в эмигрантский ковчег, предназначенный для перевозки человеческого отчаяния на другой конец света.

Судно готовилось к рейсу в Окленд, Новая Зеландия. Это был билет в один конец для 429 душ, собранных со всех уголков Британии. Бедные фермеры из Ирландии, разорившиеся ткачи из Ланкашира, многодетные семьи, потерявшие надежду найти работу в перенаселенных городах. Они продали все — свои лачуги, свои инструменты, свои немногие ценности, — чтобы купить право на место в душном трюме этого деревянного гиганта.

Погрузка шла полным ходом. Краны со скрипом опускали в чрево корабля ящики, бочки и тюки. Но груз этот был странным, опасным соседством для живых людей. В нижние трюмы, под самую ватерлинию, грузили железнодорожные рельсы и цемент — тяжелый балласт, необходимый для остойчивости. А поверх них, в носовом трюме, бок о бок с багажом пассажиров, укладывали то, что любой опытный моряк назвал бы «пороховой бочкой».

Бочки с льняным маслом. Ящики с краской и лаком. Тюки с паклей, пропитанной смолой. Спирт. Уголь. Все это было легковоспламеняющимся, горючим материалом, способным вспыхнуть от малейшей искры. Владельцы судна, стремясь выжать из рейса максимальную прибыль, забили трюмы под завязку, не заботясь о том, что отделяет этот химический арсенал от жилых палуб всего лишь тонкая переборка из рассохшегося дерева.

На палубе царила суета, пронизанная нервным напряжением. Пассажиры с тюками и детьми на руках пытались найти свои места. Теснота была невообразимой. «Коспатрик» не был пассажирским лайнером; это был грузовик, наспех переоборудованный под жилье. В межпалубном пространстве, где высота потолка едва позволяла встать в полный рост, были сколочены грубые нары в два яруса. Здесь пахло сырым деревом, немытыми телами, дешевым табаком и страхом.

Женщины плакали, прощаясь с родственниками, оставшимися на берегу. Мужчины пытались выглядеть уверенными, но в их глазах читалась тревога. Они доверяли свои жизни и жизни своих детей этому старому кораблю, капитану, которого видели мельком, и Богу, который в море часто бывает глух.

Капитан Элмс стоял на юте, наблюдая за погрузкой. Это был человек, чье лицо напоминало старую морскую карту — изрезанное морщинами, обветренное, с жестким взглядом серых глаз. Он знал «Коспатрик» как свои пять пальцев. Он знал, что судно крепкое, но старое. Он знал, что дерево пропитано смолой за двадцать лет службы так, что горит лучше спичек. И он знал, что груз в носовом трюме — это риск.

— Слишком много масла, мистер Макдональд, — сказал он тихо своему второму помощнику, не поворачивая головы. — Мы везем факел.

— Владельцы настаивали, сэр, — ответил Макдональд, молодой шотландец с рыжими бакенбардами. — Говорят, в колониях дефицит краски.

Элмс лишь хмыкнул. Прибыль. Всегда прибыль. Жизни четырехсот человек стоили меньше, чем фрахт за бочки с лаком.

В трюме, в полумраке, боцман руководил укладкой последних ящиков. Он был суеверным человеком и ему не нравилось то, что он видел. Бочки с маслом стояли слишком близко к цепному ящику. Если цепь при выбирании якоря даст искру... Или если кто-то из матросов, несмотря на строжайший запрет, решит спуститься сюда тайком покурить...

«Коспатрик» принял всех. Трюмы были задраены. Люки закрыты брезентом. Пассажиры, оглушенные шумом и новизной, сбились в кучки на палубе, глядя на удаляющийся берег Англии. Для многих это был последний взгляд на родную землю.

11 сентября буксир потянул судно вниз по Темзе. «Коспатрик» тяжело, неохотно двинулся в путь. Его корпус скрипел, такелаж гудел на ветру. Он был похож на огромного, уставшего зверя, которого гонят на бойню, но который покорно идет, неся на своей спине груз чужих надежд и чужой жадности.

Ветер наполнил паруса, когда они вышли в Ла-Манш. Судно накренилось, и пассажиры впервые почувствовали дыхание океана. Многим стало плохо. Началась морская болезнь, которая на долгие недели станет их спутницей. Но никто из них не знал, что настоящая беда — не качка и не теснота. Настоящая беда лежала внизу, в носовом трюме, запертая в дубовых бочках, ожидая своего часа, чтобы превратить этот деревянный ковчег в пылающий гроб.

Элмс посмотрел на компас. Курс зюйд-вест. Впереди были тысячи миль Атлантики, экватор, мыс Доброй Надежды и ревущие сороковые. Путь, который они должны были пройти за три месяца. Если повезет. Если океан будет милостив. Но океан, как и огонь, не знает милосердия.

— Да хранит нас Бог, — прошептал капитан, но ветер унес его слова, растворив их в шуме волн и скрипе мачт, которые уже начали свой долгий, смертельный танец над бездной.

Глава 2

Атлантика приняла «Коспатрик» в свои холодные, равнодушные объятия. Первые недели плавания прошли под знаком монотонности, которая притупляет бдительность и размывает чувство времени. Жизнь на борту вошла в тяжелую, скрипучую колею, напоминающую работу старого мельничного жернова. Четыреста двадцать девять пассажиров и сорок четыре члена экипажа стали единым организмом, замкнутым в деревянной скорлупе посреди бескрайней водной пустыни.

Теснота в межпалубном пространстве стала привычной пыткой. Люди спали, ели, ссорились и молились, буквально касаясь друг друга локтями. Воздух здесь был густым, спертым, пропитанным запахами немытых тел, детских пеленок, прогорклого масла и той особой, кисловатой сыростью, которая свойственна старым кораблям. Вентиляция работала плохо, и даже в хорошую погоду внизу стоял полумрак, разрываемый лишь редкими лучами света, падающими через решетки люков.

Капитан Элмс вел судно уверенно. Они прошли Бискайский залив без серьезных штормов, миновали Мадейру и Канарские острова, ловя попутные пассаты. «Коспатрик» оказался хорошим ходоком. Несмотря на возраст, его тиковый корпус легко скользил по волнам, и мачты, увенчанные облаками парусины, гордо несли флаг компании. Казалось, что все страхи, мучившие капитана в Лондоне, были напрасны.

Но беда, как это часто бывает, пришла не снаружи, а изнутри.

В начале ноября, когда судно приближалось к экватору и жара стала изнуряющей, превращая жилые палубы в парилку, появились первые, едва уловимые признаки неладного. Это был запах.

Сначала на него никто не обращал внимания. На старом судне всегда чем-то пахнет: то дегтем, то гнилым канатом, то кухней. Но этот запах был другим. Он был тонким, едким, с маслянистым оттенком. Он появлялся внезапно, словно призрак, и так же внезапно исчезал, уносимый сквозняком. Пассажиры жаловались боцману, что в носовых кубриках «пахнет жженой тряпкой».

— Это повар пригорел кашу, — отмахивался боцман, хотя сам, спускаясь в трюм за припасами, тревожно принюхивался.

Огонь зарождался глубоко в носовом трюме, в самом сердце того химического арсенала, который они везли. Никто не знал, что послужило причиной. Может быть, искра от удара цепи о клюз. Может быть, самовозгорание промасленной ветоши, зажатой между ящиками в душном, непроветриваемом пространстве. А может, кто-то из матросов или пассажиров третьего класса, нарушив запрет, пробрался туда с трубкой или свечой, чтобы украсть немного спирта из бочонка.

Так или иначе, процесс пошел. Это было не яростное пламя, а медленное, коварное тление. Огонь жил там, в темноте, среди бочек с лаком и тюков с паклей, как паразит в теле хозяина. Он пожирал кислород, нагревал переборки, выделял угарный газ, который скапливался под подволоком, ища выход.

Дни шли. Температура в носовых отсеках стала повышаться. Пассажиры, спавшие ближе к носу, жаловались, что пол под их ногами теплый.

— Мы идем к экватору, мэм, — успокаивал одну из женщин стюард. — Солнце нагревает палубу.

Но солнце не могло нагреть нижнюю палубу, находящуюся под водой.

Капитан Элмс чувствовал неладное. Его многолетний опыт, инстинкт моряка, подсказывал ему, что на судне есть «чужой». Он стал раздражительным, плохо спал, часто выходил на мостик по ночам, принюхиваясь к ветру. 16 ноября он приказал проверить температуру в трюмах. Второй помощник Макдональд спустился вниз, но вернулся с докладом, что все в норме. Люки были задраены плотно, и открыть их для полной проверки в море было невозможно без риска залить груз.

Огонь, тем временем, набрал силу. Тление перешло в открытое горение, но пока еще замкнутое в ограниченном объеме. Жар плавил смолу в пазах обшивки. Лак в бочках закипал. Давление росло. «Коспатрик» превратился в гигантскую бомбу замедленного действия, плывущую по лазурному океану под белыми парусами.

Вечером 17 ноября запах гари стал отчетливым. Его уже нельзя было списать на кухню. Дым, тонкий, сизый, начал просачиваться через щели носового люка, змеясь по палубе, как ядовитая змея. Вахтенный матрос, заметивший это, побежал на корму, к капитану.

— Дым из фор-люка, сэр! — закричал он, забыв про устав.

Элмс побледнел. Он понял. Его худший кошмар стал реальностью. Пожар в море на деревянном судне, груженном химикатами, — это приговор.

— Пожарная тревога! — скомандовал он. — Развернуть шланги! Подготовить помпы! Не поднимать панику среди пассажиров!

Но скрыть это было невозможно. Звук пожарного колокола разорвал ночную тишину, разбудив сотни людей. Сонные, испуганные, они высыпали на палубу, прижимая к груди детей и самые ценные вещи. Они увидели матросов, бегущих с ведрами и шлангами к носу корабля. Они увидели дым, который теперь валил густыми клубами, подсвеченный снизу зловещим красноватым отсветом.

Тихий убийца сбросил маску. Он вышел на свободу, голодный и яростный. И он был готов пожрать всё на своем пути.

Глава 3

С момента обнаружения дыма события начали развиваться с катастрофической скоростью, словно кто-то перевел ход времени в режим безумного ускорения. То, что еще минуту назад казалось решаемой проблемой, мгновенно превратилось в неуправляемый хаос.

Капитан Элмс, стоя на мостике, отдал приказ, который в любой другой ситуации был бы единственно верным, но здесь стал фатальным: развернуть судно кормой к ветру, чтобы пламя сносило в море, а не на жилые надстройки. Но «Коспатрик» был тяжелым, инертным судном. Пока рулевой перекладывал штурвал, пока матросы возились с брасами, пытаясь развернуть реи, драгоценные минуты утекли. Судно, потеряв ход, встало лагом к ветру, и сквозняк, гуляющий по палубе, сработал как кузнечные мехи.

В этот момент боцман и несколько матросов, пытаясь добраться до очага возгорания, совершили роковую ошибку — они открыли носовой люк.

Это было подобно открытию врат ада.

Свежий воздух, богатый кислородом, хлынул в раскаленное, задымленное чрево трюма. Произошел так называемый «обратный прорыв» — мгновенная вспышка накопленных горючих газов. Столб пламени, гудящий как реактивный двигатель, вырвался из люка на высоту грот-мачты. Взрыв был такой силы, что люковые крышки, тяжелые дубовые щиты, подбросило в воздух, как щепки.

Вместе с пламенем вырвалось содержимое трюма: горящая пакля, брызги кипящего лака и масла. Этот огненный дождь обрушился на палубу, на снасти, на паруса. Сухой тик, пропитанный смолой за двадцать лет службы, вспыхнул мгновенно. Огонь побежал по вантам вверх, охватывая парусину. Через минуту весь нос корабля превратился в гигантский костер.

Паника среди эмигрантов, до этого сдерживаемая неуверенностью и страхом, взорвалась. Четыреста человек, запертых в узком пространстве между огнем и водой, обезумели. Люди рвались из нижних помещений наверх, создавая давку на трапах. Сильные топтали слабых. Мужчины, забыв о чести, отшвыривали женщин, пытаясь пробиться к шлюпкам.

— Назад! Назад, проклятые! — кричал второй помощник Макдональд, пытаясь сдержать толпу револьвером, но его голос тонул в реве пламени и многоголосом вопле ужаса.

Сцена на палубе напоминала картину Босха. Люди метались в дыму, кашляя и задыхаясь. Одежда на многих уже тлела от падающих искр. Матери кричали имена своих детей, потерянных в суматохе. Кто-то молился, стоя на коленях прямо в луже воды из пожарного шланга, который был уже бесполезен — помпы не справлялись, а шланги перегорали.

Огонь, раздуваемый ветром, быстро двигался к корме, пожирая все на своем пути. Фок-мачта, прогоревшая у основания, с чудовищным треском рухнула поперек палубы, раздавив группу людей, пытавшихся спустить одну из шлюпок. Горящие реи и обрывки парусов падали сверху, поджигая одежду и волосы несчастных. Запах горелой плоти смешался с химическим смрадом горящего лака, создавая невыносимую, тошнотворную вонь.

Капитан Элмс понимал, что судно обречено. Спасти «Коспатрик» было невозможно. Оставалось спасать людей.

— Шлюпки! Спустить шлюпки! — орал он в мегафон, но его никто не слушал.

На борту было всего шесть шлюпок. Они могли вместить от силы сто восемьдесят человек — меньше половины от находившихся на борту. Но даже эти шлюпки спустить было некому. Команда, смешавшись с толпой, потеряла управление. Дисциплина рухнула.

У одной из шлюпок правого борта разыгралась кровавая драма. Группа дюжих ирландцев, обезумевших от страха, захватила ее, избивая веслами всех, кто пытался приблизиться. Они рубили тали топорами, не дожидаясь, пока шлюпка будет готова. В результате нос лодки упал раньше кормы. Шлюпка повисла вертикально, и люди посыпались из нее в воду, как горох из стручка. Те, кто остался висеть, цепляясь за банки, срывались один за другим, падая в черную, освещенную пожаром воду, где их тут же накрывало обломками.

Вторая шлюпка была раздавлена толпой еще на палубе. Люди набились в нее с таким весом, что днище треснуло, и она развалилась прямо на кильблоках.

Огонь подбирался к грот-мачте. Жар стал невыносимым. Краска на бортах пузырилась и стекала. Люди, оттесненные на корму, оказались в ловушке. С одной стороны — стена огня, с другой — океан. Многие, не выдержав жара, прыгали за борт сами, предпочитая утонуть, чем сгореть заживо. Вода вокруг корабля кишела головами. Крики тонущих смешивались с треском дерева.

Среди этого ада выделялась фигура капитана Элмса. Он оставался на юте, рядом со штурвалом, хотя управлять судном уже не было смысла. Рядом с ним стояла его жена. Она была спокойна той страшной, неестественной спокойностью, которая приходит за гранью отчаяния. Элмс обнял ее. Он понимал, что шлюпок для них нет.

— Прыгай, Мэри, — сказал он ей, глядя в глаза. — Огонь хуже воды.

Он помог ей перебраться через леер и столкнул в воду. Она исчезла в пене. Элмс остался. Он не мог уйти, пока на палубе оставались живые души, вверенные его попечению. Он видел, как огонь пожирает его корабль, его карьеру, его жизнь.

В 2 часа ночи рухнула грот-мачта. Она упала вдоль судна, превратив мостик и кормовую надстройку в груду горящих обломков. Элмс исчез в пламени. Вместе с ним исчезла последняя надежда на организованное спасение.

Остались только две шлюпки, которым чудом удалось отойти от борта. В них сидело около шестидесяти человек. Они гребли изо всех сил, пытаясь уйти подальше от гигантского костра, в который превратился «Коспатрик». Они смотрели назад, на пылающий остов, и видели, как маленькие черные фигурки на корме машут руками, умоляя о помощи, пока огонь не поглощает их одну за другой. Небо над Атлантикой было красным от зарева, отражавшегося в воде, словно само море превратилось в кровь. Это была ночь, когда Бог отвернулся от людей.

Глава 4

Когда грот-мачта рухнула, погребя под собой капитана и остатки надежды, на корме «Коспатрика» воцарилась окончательная, животная анархия. Огонь, раздуваемый ветром, гнал толпу — около двухсот человек, оставшихся на борту, — к самому краю юта. Места становилось все меньше. Жар был таким, что волосы на головах людей сворачивались и вспыхивали, одежда дымилась.

Те, кто был сильнее, пробивали себе путь кулаками и ногами, сбрасывая слабых в огонь или за борт. Человеческое в людях выгорело быстрее, чем дерево корабля. Остался только инстинкт: выжить любой ценой, прожить еще минуту, секунду, вдох.

В воде вокруг корабля творился свой, отдельный кошмар. Сотни людей барахтались в волнах, освещенные багровым заревом пожара. Они хватались за обломки, за спасательные круги, друг за друга. Те, кто не умел плавать, тонули сразу, утягивая за собой тех, кто пытался им помочь. Вода кишела телами, живыми и мертвыми.

Среди этого хаоса чудом удалось спустить на воду две шлюпки. Одну — под командованием первого помощника мистера Ромэйна, вторую — под началом второго помощника Генри Макдональда. Но это не было спасением в привычном смысле. Это было началом новой, еще более изощренной пытки.

Шлюпки были переполнены. В лодке Макдональда, рассчитанной на двадцать человек, сидело более тридцати. Люди лежали друг на друге, стонали, плакали. Борта шлюпки возвышались над водой всего на пару дюймов. Любая волна, любое неосторожное движение грозили перевернуть ее.

Но самым страшным было то, что происходило вокруг.

К шлюпкам плыли люди. Десятки рук тянулись из воды, хватаясь за планширь.

— Возьмите нас! Ради Христа, возьмите! — кричала женщина, державшая над водой ребенка.

— Места нет! — орал Макдональд, ударяя веслом по рукам, вцепившимся в борт. — Прочь! Мы потонем!

Это была жестокая, кровавая математика. Чтобы спасти тридцать, нужно было убить остальных. Моряки, сидевшие на веслах, били по головам, по пальцам, отталкивали тонущих баграми. Вода вокруг шлюпок окрасилась кровью. Люди, которых отталкивали, проклинали их, кричали страшные вещи, прежде чем уйти под воду.

— Вы убийцы! Будьте вы прокляты! — хрипел старик, которому разбили голову уключиной.

Макдональд, молодой шотландец, который еще вчера был веселым парнем, любящим пошутить, превратился в зверя. Его лицо, освещенное пожаром, было перекошено от ужаса и решимости. Он знал: если он даст слабину, если он пустит хоть одного лишнего, они все пойдут на дно.

В какой-то момент к борту подплыл матрос, сильный парень, обезумевший от страха. Он попытался перевалиться через борт, накренив шлюпку так, что она зачерпнула воду.

— Стой! — закричал Макдональд, выхватывая нож.

Матрос не слушал. Он лез, топча головы сидящих. Макдональд ударил его ножом в плечо. Матрос завыл и соскользнул обратно в воду.

Шлюпки отгребли от корабля, оставляя за собой зону смерти. Они вышли за пределы света пожара, в темноту. Но звуки... Звуки преследовали их. Крики горящих заживо на корме, вопли тонущих, треск дерева.

Они остановились в паре кабельтовых, не в силах грести дальше. Они смотрели, как догорает «Коспатрик». Это было величественное и жуткое зрелище. Огонь охватил все судно от киля до клотика. Оно пылало как факел, отражаясь в черной воде. Видно было, как рушатся переборки, как взрываются бочки с маслом, выбрасывая в небо фонтаны огня.

На корме все еще виднелись фигурки людей. Они стали совсем маленькими, черными на фоне оранжевого пламени. Они уже не кричали. Они просто ждали.

В 4 утра, когда пожар достиг ватерлинии, судно начало тонуть. Оно уходило под воду с шипением, словно раскаленное железо, опускаемое в кузнечное ведро. Облака пара заволокли горизонт. Последним исчез бушприт, словно палец, указующий в небо.

Наступила тишина. Страшная, ватная тишина, нарушаемая лишь плеском волн и тяжелым дыханием людей в шлюпках.

Макдональд оглядел свою команду. Тридцать душ. Большинство — матросы, но было и несколько пассажиров. Один мужчина с безумными глазами прижимал к груди пустую птичью клетку. Женщина в ночной рубашке, мокрая, трясущаяся от холода. Подросток с обожженным лицом.

У них не было ничего. Ни воды. Ни еды. Ни компаса. Ни мачты, ни паруса. Только одно весло на тридцать человек.

Ромэйн, командовавший второй шлюпкой, подгреб ближе.

— Генри, — прохрипел он. — Что будем делать?

— Ждать, — ответил Макдональд. — Здесь проходят суда. Нас найдут.

Он врал. Они были в стороне от основных торговых путей, к югу от экватора, в зоне штилей. Шанс встретить корабль был ничтожным.

Ночь прошла в оцепенении. Люди жались друг к другу, пытаясь согреться. Мокрая одежда холодила кожу. Ожоги начали болеть. Но самым страшным было осознание того, что произошло. Четыреста человек погибли за несколько часов. Сгорели или утонули. А они, «счастливчики», остались дрейфовать посреди Атлантики в дырявой деревянной лодке, без капли пресной воды.

Утром взошло солнце. Оно было ярким, безжалостным. Оно осветило пустой горизонт. Ни дымка, ни паруса. Только бесконечная синяя гладь.

И тогда начался настоящий ад. Ад медленный, тихий, изматывающий. Ад жажды.

Первый день прошел спокойно. Люди еще надеялись. Но к вечеру губы начали сохнуть. Языки распухли. Разговоры стихли. Слышен был только плеск воды о борт — воды, которую нельзя было пить, хотя ее было целый океан.

Вторая ночь принесла шторм. Не сильный, но для переполненной шлюпки смертельно опасный. Волны захлестывали борта. Людям пришлось вычерпывать воду руками, шапками, ботинками. Они работали механически, как зомби, зная, что если остановятся — умрут.

Утром третьего дня шлюпки потеряли друг друга. Туман или течение развели их. Макдональд остался один со своими людьми.

— Где Ромэйн? — спросил кто-то хрипло.

— Пропал, — ответил Макдональд. — Мы одни.

В этот момент мужчина с птичьей клеткой вдруг встал.

— Я пойду домой, — сказал он спокойно. — Меня ждут к ужину.

Он шагнул за борт. Вода сомкнулась над его головой. Никто не пошевелился, чтобы его спасти. В лодке стало на одного меньше. Стало чуть просторнее.

Это было начало конца. Моральные барьеры рушились один за другим. Люди начали смотреть друг на друга не как на товарищей по несчастью, а как на конкурентов за глоток воздуха, за место, за жизнь. В глазах некоторых появился странный, голодный блеск.

Макдональд сжал рукоять ножа, спрятанного за голенищем сапога. Он понимал, к чему все идет. Голод и жажда превратят этих людей в зверей. И он должен быть готов стать самым страшным зверем, чтобы выжить.

Глава 5

Потеря второй шлюпки стала тем рубежом, за которым надежда превратилась в сухой, безжизненный пепел. Теперь они были одни — микроскопическая точка гниющей плоти и дерева в центре безбрежного океана. Шлюпка Генри Макдональда, в которой теперь оставалось двадцать шесть человек, дрейфовала без цели и курса, подчиняясь лишь капризам течений и ветра.

Отчаяние на борту не было громким. Это было тихое, вязкое состояние, похожее на медленное удушение. Никто больше не кричал, не звал на помощь. Голосовые связки, иссушенные жаждой, отказывались повиноваться. Люди сидели, сгорбившись, уставившись в дно лодки, где плескалась грязная вода вперемешку с мочой и рвотой. Движения стали замедленными, экономичными — каждое поднятие руки стоило неимоверных усилий.

Солнце было их главным палачом. Днем, на экваторе, оно превращало шлюпку в раскаленную сковороду. Кожа, пропитанная солью, трескалась, покрывалась волдырями и слезала лоскутами. Губы чернели и кровоточили. Глаза, воспаленные от бликов на воде, гноились. Люди пытались укрыться, натягивая на головы мокрые тряпки, обрывки одежды, но это не спасало от жара, проникающего внутрь черепа.

Жажда. Это слово стало единственной мыслью, единственной молитвой, единственным богом.

На четвертый день началось массовое безумие.

Молодой матрос по имени Томас Коттер, до этого сидевший тихо, вдруг начал смеяться. Смех был сухим, каркающим, похожим на лай.

— Пиво! — захрипел он, указывая дрожащим пальцем на море. — Смотрите, парни! Это же эль! Целое море эля! Бармен, налей кружку!

Он перегнулся через борт и начал жадно лакать морскую воду. Макдональд попытался его оттащить, но Коттер вцепился в банку с нечеловеческой силой.

— Не тронь! Это мое!

Он напился соленой воды. Через час начались конвульсии. Его тело выгибалось дугой, изо рта шла пена. Он умер в страшных муках, крича о демонах, которые жгут его внутренности.

Его тело выбросили за борт. Это было не похороны, а избавление от балласта. Всплеск был коротким. Акулы, неотступно следовавшие за шлюпкой все эти дни, мгновенно разорвали труп на части. Вода окрасилась розовым. Люди в лодке смотрели на это с тупым безразличием. Некоторые даже с завистью. Ему больше не больно. Он больше не хочет пить.

На пятый день умерла женщина. Она просто тихо угасла, прижимая к груди узелок с какими-то тряпками — все, что осталось от ее прежней жизни. Ее тоже отдали морю.

Макдональд пытался поддерживать подобие дисциплины, но понимал, что теряет контроль. Он сам был на грани. Его язык распух так, что не помещался во рту. В голове стоял постоянный звон. Перед глазами плыли цветные круги. Ему казалось, что он слышит шум дождя, но небо оставалось издевательски ясным.

Голод, до этого заглушаемый жаждой, начал заявлять о себе. Желудок скручивало спазмами. Организм, исчерпав запасы жира, начал пожирать мышцы. Люди превращались в скелеты, обтянутые пергаментной кожей.

В глазах некоторых выживших появился тот самый, страшный блеск, которого боялся Макдональд. Они смотрели на умерших не как на людей, а как на... объекты. Как на плоть.

Шестой день. Умерло еще трое. Двое мужчин и подросток. Их тела лежали на дне лодки. Никто не спешил выбрасывать их. Сил не было даже на это. А может, была и другая причина.

Один из матросов, итальянец с безумными глазами, достал нож. Он ползал вокруг тел, что-то бормоча на своем языке. Макдональд наблюдал за ним сквозь пелену полуобморока. Он должен был остановить это. Это табу. Это конец человечности. Но его рука с револьвером была слишком тяжелой.

Итальянец сделал надрез на руке мертвеца. Темная, густая кровь выступила каплей. Он слизнул ее. Его лицо исказилось от отвращения и... облегчения.

— Жидкость... — прошептал он. — Это жидкость...

Барьер рухнул. Другие, увидев это, зашевелились. Инстинкт выживания, древний, звериный, подавил мораль, религию, воспитание. Они подползали к телам. Как стервятники. Как гиены.

Макдональд отвернулся. Он не мог на это смотреть. Но он не мог и остановить их. Он чувствовал, как его собственный разум начинает распадаться. Голоса в голове шептали: «Ты хочешь жить? Пей. Это просто кровь. Это жизнь».

Ночь принесла холод, но он уже не чувствовался. Нервные окончания умирали. Люди лежали вповалку, живые и мертвые, согревая друг друга остатками тепла. Граница между жизнью и смертью стерлась окончательно. Кто из них жив? Тот, кто дышит? Или тот, кто уже свободен?

На седьмой день в живых осталось пятнадцать человек. Половина.

Шлюпка превратилась в плавучий склеп. Запах разложения стал невыносимым, но никто его не замечал. Их носы атрофировались.

Макдональд сидел на корме, сжимая в руке бесполезный компас. Он смотрел на горизонт. Пусто. Всегда пусто.

«Мы прокляты, — думал он. — Мы попали в чистилище. Мы будем дрейфовать здесь вечно, пока не превратимся в пыль».

Внезапно один из матросов, сидевший на носу, издал хриплый звук. Он указывал рукой в воду.

Там, рядом с лодкой, плыла черепаха. Большая морская черепаха. Она смотрела на них своими старыми, мудрыми глазами.

Это был шанс. Еда. Вода (кровь черепахи).

— Лови... — прошептал Макдональд.

Они навалились на борт, пытаясь схватить ее. Черепаха испугалась, ударила ластами и ушла на глубину.

Разочарование было таким сильным, что один из матросов заплакал. Слезы были сухими. Он просто трясся всем телом, издавая скулящие звуки.

Дрейф мертвецов продолжался. Течение медленно несло их на юго-запад, прочь от торговых путей, в самые глухие районы Атлантики, где корабли появляются раз в столетие. Они были призраками на призрачном корабле, забытыми Богом и людьми, обреченными доиграть свою страшную роль до конца.

Глава 6

К девятому дню дрейфа понятие времени исчезло окончательно. Не было ни утра, ни вечера, ни вчера, ни завтра. Был только вечный, раскаленный «сейчас», наполненный мукой. Шлюпка превратилась в бойню. Тела тех, кто умер в последние дни, больше не выбрасывали за борт. Акулы, следовавшие за лодкой, были разочарованы, но люди внутри — нет.

Табу каннибализма рухнуло не с грохотом, а с тихим, чавкающим звуком отчаяния. Первым этот порог переступил не какой-то злодей, а обычный матрос, обезумевший от обезвоживания. Он начал пить кровь умершего товарища, чтобы просто смочить горло. Никто не остановил его. Напротив, остальные смотрели с жадной завистью. А потом присоединились.

Сначала пили кровь. Она была густой, соленой, теплой. Она давала мгновенное облегчение, но тут же вызывала приступ тошноты и новой жажды. Потом, когда голод стал грызть внутренности с силой разъяренного зверя, в ход пошли ножи.

Это была сцена, достойная кисти Гойи. Под палящим солнцем экватора, посреди величавого спокойствия океана, горстка существ, некогда бывших людьми, разрывала плоть своих собратьев. Их лица, обросшие, покрытые коркой соли и запекшейся крови, напоминали маски демонов. Глаза горели лихорадочным, безумным огнем. Руки тряслись, но движения были точными, хищными.

Генри Макдональд, второй помощник, человек, который должен был олицетворять закон и порядок, сидел на корме, отвернувшись. Он не участвовал в этом пиршестве смерти. Пока не участвовал. Он сжимал в руке леер, впиваясь ногтями в дерево до боли, пытаясь удержать остатки рассудка.

«Я не буду, — твердил он про себя, как мантру. — Я не буду. Я человек. Я христианин».

Но его тело предавало его. Запах свежей крови ударял в ноздри, вызывая спазмы в пустом желудке. Слюна, которой почти не было, наполняла рот. Инстинкт выживания шептал: «Посмотри на них. Они живы. Они едят. А ты умрешь. Ты хочешь умереть, Генри? Ты хочешь сгнить здесь, когда спасение лежит у твоих ног?»

К вечеру десятого дня в живых осталось восемь человек. Восемь из тридцати. Лодка была залита кровью. Останки, которые уже нельзя было есть, выбрасывали акулам. Хищники устраивали под водой свою трапезу, взбивая воду в розовую пену. Круг замкнулся: люди ели людей, акулы доедали остатки. Природа торжествовала в своей самой жестокой, первобытной форме.

Один из матросов, ирландец по прозвищу Рыжий, подошел к Макдональду. В его руке был кусок печени.

— Ешьте, сэр, — прохрипел он. Голос его был похож на скрежет камней. — Вам нужны силы. Вы должны привести нас домой.

Макдональд посмотрел на кусок плоти. На ирландца. На безумные глаза остальных, которые следили за ним. Если он откажется, он станет чужаком. Он станет следующим. В их глазах читался немой вопрос: «Ты с нами или ты еда?»

Макдональд взял кусок. Его рука дрожала так сильно, что он едва не выронил его. Он поднес его ко рту. Запах железа и смерти. Он закрыл глаза и откусил.

Вкус был ужасен. Но организм принял его с благодарностью. Тепло разлилось по телу. Силы, казалось, начали возвращаться. Вместе с силами пришло и окончательное падение. Теперь он был одним из них. Соучастником. Членом братства людоедов.

Одиннадцатый день. Двенадцатый. Счет потерян. Они дрейфовали в каком-то мареве. Солнце жгло так, что кожа слезала пластами. Люди впадали в ступор. Они сидели среди разлагающихся останков, не замечая смрада. Мухи, появившиеся неизвестно откуда посреди океана, ползали по их лицам. Они не отгоняли их.

На тринадцатый день один из выживших, самый молодой, сошел с ума окончательно. Он начал петь. Тихо, фальшиво, он пел детский псалом.

«Иисус любит меня, я знаю это... Ибо Библия так говорит...»

Его пение в этой плавучей бойне звучало страшнее любого крика.

К вечеру он умер. Его съели.

Осталось пятеро. Макдональд, Рыжий и еще трое матросов. Они были похожи на мумии. Кожа обтянула черепа, зубы казались огромными. Они почти не двигались. Они лежали на дне лодки, ожидая конца. Запасы «еды» кончились. Снова наступил голод.

Они смотрели друг на друга, оценивая. Кто умрет следующим? Кто слабее? В глазах Рыжего Макдональд видел приговор. Рыжий был самым сильным. Он выжил благодаря своей жестокости.

— Тянем жребий, — прошептал Рыжий.

Это было последнее предложение. Убить одного, чтобы спасти остальных.

— Нет, — сказал Макдональд. У него еще оставался револьвер. В барабане был один патрон. Он достал оружие. Рыжий отпрянул.

— Мы будем ждать, — сказал Макдональд. — Бог решит, кто уйдет.

Они ждали. День сменился ночью. Ночь днем. Они пили свою мочу. Они грызли кожаные ремни и обувь. Они бредили.

Макдональду снился «Коспатрик». Но не горящий, а целый. Он стоял на мостике, в белом кителе, и судно шло в гавань. На берегу его встречала жена. Она улыбалась. Он протягивал к ней руки, но они были в крови.

Внезапно сон прервался. Сквозь шум в ушах он услышал звук. Не шум волн. Не крик птицы. Гудок. Глухой, низкий гудок парохода.

Галлюцинация?

Он с трудом поднял голову. Глаза, заплывшие гноем, с трудом сфокусировались.

На горизонте, в миле от них, шел корабль. Паруса. Черный дым из трубы. Это был не пароход, это был барк с паровой машиной.

— Корабль... — прошептал он. Звук не вышел.

Он толкнул Рыжего.

— Корабль!

Они попытались встать. Ноги не держали. Они упали на колени, махая тряпками, остатками рубах. Они пытались кричать, но из горла вырывался только сип.

— Сюда! Сюда! Мы здесь!

Корабль шел своим курсом. Он проходил мимо. Он не видел их. Низкая лодка затерялась среди волн.

Отчаяние было таким острым, что сердце Макдональда чуть не остановилось. Это конец. Видеть спасение и умереть.

Но вдруг судно изменило курс. Оно начало поворачивать. Заметили! На мачте взвился флаг.

Они упали на дно лодки, рыдая без слез.

Это был «Бритиш Скипетр». 27 ноября 1874 года.

Когда шлюпка с «Бритиш Скипетра» подошла к ним, матросы-спасатели отшатнулись от ужаса. Запах. Запах бойни. В лодке сидело пятеро существ, отдаленно напоминающих людей. Они были покрыты язвами, грязью и засохшей кровью. Вокруг них валялись обглоданные кости и куски человеческой плоти.

— Боже всемогущий, — прошептал офицер спасателей, зажимая нос платком. — Что здесь произошло?

Макдональд поднял на него глаза. В них была пустота. Бездонная, черная пустота, в которой утонула его душа.

— Мы выжили, — прошептал он. — Мы просто хотели жить.

Их подняли на борт. Ад закончился. Но для Генри Макдональда настоящий ад только начинался — ад памяти, с которым ему предстояло жить до конца своих дней.

Глава 7

Подъем на борт «Бритиш Скипетра» был похож на переход через Стикс, только в обратном направлении — из мира мертвых в мир живых. Для пяти выживших с «Коспатрика» этот процесс был физически мучительным и морально невыносимым. Их тела, превратившиеся в хрупкие, обезвоженные каркасы, не выдерживали прикосновений. Матросы «Скипетра» поднимали их на руках, как детей, стараясь не смотреть на то, что осталось в шлюпке.

А в шлюпке осталась правда. Правда в виде обглоданных ребер, разбросанных по дну, кусков кожи и пятен запекшейся крови, въевшейся в дерево банок. Капитан «Бритиш Скипетра», суровый ливерпулец по фамилии Крокер, спустился в шлюпку, чтобы осмотреть ее лично. Он вышел оттуда бледным, с плотно сжатыми губами. Он приказал немедленно затопить лодку.

— Пробейте дно, — сказал он боцману тихо, но так, что никто не посмел возразить. — Это не должно видеть солнце. Пусть океан заберет этот позор.

Матросы пробили днище баграми. Шлюпка с «Коспатрика», свидетельница десяти дней нечеловеческого падения, наполнилась водой и медленно, словно нехотя, ушла на глубину, унося с собой улики каннибализма.

Выживших поместили в лазарет. Их отмыли от грязи и крови, но запах... Запах смерти, казалось, въелся в их поры, в их волосы, в саму их сущность. Корабельный врач, обрабатывая их язвы и давая по чайной ложке воды с вином, старался не встречаться с ними взглядом. В их глазах он видел то, что не должен видеть человек: абсолютное, животное знание цены жизни.

Генри Макдональд лежал на койке, глядя в подволок. Он был жив. Он был в безопасности. Под ним были чистые простыни, а не гнилые доски. Но он не чувствовал радости. Он чувствовал тяжесть. Тяжесть тех кусков плоти, которые он проглотил, чтобы выжить. Они стали частью его. Он стал могилой для своих товарищей.

Первые дни они не говорили. Они только пили и ели — маленькими порциями, под строгим надзором врача, хотя их желудки требовали поглощать все без разбора. Ночами они кричали. Крики эти будили весь экипаж «Скипетра». Это были не слова, а вой, похожий на вой шакалов, которых они, возможно, напоминали себе в те дни.

Путь до острова Святой Елены занял неделю. За это время физические силы начали возвращаться к ним, но рассудок оставался хрупким, как тонкое стекло. Капитан Крокер пытался расспросить Макдональда о случившемся.

— Пожар, — отвечал Макдональд механическим голосом. — В носовом трюме. Лак и масло. Мы не смогли потушить. Шлюпки перевернулись. Остались только две. Мы потеряли вторую в шторм.

— А потом? — настаивал Крокер. — Как вы выжили десять дней без воды?

Макдональд замолкал. Он смотрел на свои руки. На них уже заживали царапины, но он все еще видел на них кровь.

— Мы... делали то, что должны были, — наконец выдавливал он.

Крокер не стал давить. Он был моряком. Он знал, что в море есть законы, которые не прописаны в адмиралтейских книгах. «Закон моря» — жестокий и прагматичный. Выживание любой ценой.

Когда они прибыли на остров Святой Елены, новость о гибели «Коспатрика» уже облетела мир по телеграфу. Их встречали как воскресших из мертвых. Репортеры, чиновники, зеваки — все хотели увидеть «героев». Но когда они сходили по трапу — худые, сгорбленные, с пугающе пустыми глазами — толпа затихала. От них веяло холодом.

Судебное разбирательство в Лондоне стало финальным актом трагедии. Зал суда был набит битком. Люди жаждали подробностей. Макдональд стоял на трибуне свидетелей. Он был одет в новый костюм, купленный на деньги благотворителей, но выглядел в нем как чучело.

Прокурор задавал вопросы. О грузе. О мерах безопасности. О действиях капитана Элмса. Макдональд отвечал четко, по-военному. Да, груз был опасным. Да, люк открыли. Да, капитан остался на борту.

Но потом прокурор перешел к главному.

— Мистер Макдональд, в шлюпке было тридцать человек. Выжило пятеро. Расскажите присяжным, как умерли остальные? И... что стало с их телами?

В зале повисла тишина. Макдональд обвел взглядом лица присяжных — сытых, благополучных лондонцев, которые никогда не знали настоящей жажды. Они ждали от него покаяния или оправдания.

— Они умерли от жажды и безумия, — сказал он твердо. — А мы... мы съели их, чтобы не умереть самим.

Зал ахнул. Женщины падали в обморок. Газетчики строчили в блокнотах с бешеной скоростью. «Людоедство на "Коспатрике"!», «Вампиры Атлантики!».

— Вы осуждаете нас? — вдруг спросил Макдональд, глядя прямо в глаза прокурору. Его голос задрожал. — Вы сидите здесь, в тепле, после обеда. Вы не знаете, что такое, когда твой желудок переваривает сам себя. Вы не знаете, что такое смотреть, как умирает твой друг, и думать не о жалости, а о том, сколько в нем крови. Мы не убивали их. Мы взяли то, что им было уже не нужно. Мы хотели жить. Разве это преступление?

Суд оправдал их. Юридически каннибализм в условиях крайней необходимости (survival cannibalism) в море не считался убийством, если жертвы умирали естественной смертью. Но общественный вердикт был иным. Их заклеймили. От них шарахались на улице.

Макдональд больше никогда не вышел в море. Он не мог смотреть на воду. Он не мог слышать шум прибоя. Он уехал в глухую деревню в Шотландии, где работал счетоводом на складе. Он прожил долгую жизнь, но это была жизнь тени.

Каждую ночь ему снился один и тот же сон. Горящий корабль. Красное небо. И вкус. Металлический, соленый вкус крови на губах.

Рыжий, тот самый матрос, который первым предложил есть мертвых, спился и умер в канаве через два года. Двое других выживших сошли с ума и закончили дни в Бедламе. Только итальянец вернулся на родину и, говорят, стал монахом, пытаясь замолить грехи.

Гибель «Коспатрика» изменила морские законы. После этого случая были ужесточены правила перевозки опасных грузов, введены обязательные учения по пожарной безопасности и нормы снабжения шлюпок. Смерть 470 человек не была напрасной — она сделала море чуть более безопасным для других.

Но для тех пятерых, кто вернулся из ада, это не имело значения. Они навсегда остались там, в маленькой деревянной лодке посреди безбрежного океана, жующими плоть своих товарищей под равнодушным, палящим солнцем. Океан отпустил их тела, но забрал их души, оставив взамен лишь вечную, неутолимую пустоту.