Триумф «последнего человека» в философии XX века

Глава 1. Узурпация Молота. Как лакеи примерили мантию Заратустры

Фридрих Ницше, провозглашая в «Так говорил Заратустра» (1883–1885) приход «последнего человека» — существа, которое «все делает маленьким», которое изобрело счастье и моргает, — едва ли мог вообразить, с какой пугающей точностью и с какой гротескной скоростью его кошмар воплотится в жизнь. И воплотится он не только в обывательской массе, жующей свой комфорт, но и, что самое страшное, в интеллектуальной элите, которая придет ему на смену. Трагедия наследия Ницше в XX веке заключается в грандиозном подлоге: поколение философов, литераторов и публичных интеллектуалов, которые должны были стать оппонентами «последнего человека», на самом деле оказались его идеальным воплощением, но при этом нагло узурпировали имя самого Ницше, превратив его в свой бренд, в свою «охранную грамоту». Мы стали свидетелями того, как люди, органически неспособные к величию, объявили себя «аристократами духа» и «новыми дионисийцами».

Самым вопиющим примером этого фарса является фигура Жан-Поля Сартра. Маленький, косоглазый человек, сидящий в кафе «Флор» с неизменной сигаретой и рассуждающий о «радикальной свободе» и «проекте», в то время как за окном маршируют то нацисты, то сталинисты, — это карикатура на ницшеанского Сверхчеловека. Сартр, который в 1940-х и 50-х годах был кумиром Европы, постоянно апеллировал к Ницше, говоря о необходимости самому создавать ценности. Но если у Ницше создание ценностей было актом сакральным, танцем над бездной, то у Сартра это превратилось в бесконечную болтовню, в «ангажированность», которая на деле означала трусливое обслуживание политической моды. Сартр, поддерживавший маоизм и сталинизм, оправдывавший террор, но при этом боявшийся потерять комфорт буржуазного Парижа, — это квинтэссенция «последнего человека». Он «все делает маленьким»: он берет великую идею Свободы и сводит её к политическому памфлету. Он берет трагедию Экзистенции и превращает её в повод для газетной статьи. Ницше сошел с ума от одиночества; Сартр наслаждался славой и толпами поклонниц. Это не преемственность, это профанация.

Альбер Камю, которого часто противопоставляют Сартру как «благородного» экзистенциалиста, при ближайшем рассмотрении тоже выглядит бледной тенью на фоне базельского отшельника. Его «Миф о Сизифе» (1942) претендует на то, чтобы быть ответом нигилизму. Камю говорит о «бунте», о том, что нужно представить Сизифа счастливым. Но этот бунт — бунт уставшего клерка. Это стоицизм без огня. Камю — неплохой писатель, но как мыслитель он стерилен. Он предлагает «меру» (la mesure), средиземноморский гуманизм. Ницше презирал меру, он требовал избытка, dionysische. Камю сделал из ницшеанского бунта красивую позу для фотосессии с поднятым воротником плаща. Это эстетизация банальности, удобная для потребления интеллектуалами средней руки. «Последний человек» у Камю научился красиво грустить о бессмысленности жизни, попивая вино, но он не способен эту жизнь переплавить.

Но настоящим карнавалом лилипутов стала эпоха французского постструктурализма 1960–70-х годов. Мишель Фуко и Жиль Делёз открыто называли себя ницшеанцами. Делёз даже написал книгу «Ницше и философия» (1962), которая стала библией постмодерна. Но что они сделали с Ницше? Они его кастрировали. Они взяли его учение о Воле к Власти и превратили его в учение о «желании» и «ризоме». Ницшеанский Аристократ, суровый, дисциплинированный, иерархичный, у Делёза превратился в «шизофреника», в беспорядочный поток импульсов. Они использовали молот Ницше не для того, чтобы разбить старые скрижали и написать новые, а для того, чтобы разбить саму идею Истины и Субъекта, превратив философию в бесконечную языковую игру. Ницше писал кровью; Фуко и Делёз писали чернилами, разбавленными слюной академических дискуссий. Они — типичные «последние люди», потому что они не могут вынести тяжести Бытия, они хотят раствориться в «тексте», в «дискурсе», где никто ни за что не отвечает.

Хайдеггер тоже претендовал на то, чтобы быть единственным, кто «понял» Ницше. Его двухтомник о Ницше — это памятник интеллектуального высокомерия. Хайдеггер объявляет Ницше «последним метафизиком», тем самым ставя себя над ним. Хайдеггер, этот маленький буржуа из Месскирха, который в 1933 году мечтал стать «фюрером философии», смотрел на пророка Заратустры свысока, считая его недостаточно радикальным. Это смешно до колик. Человек, который писал доносы и боялся потерять пенсию, учит Ницше, как надо мыслить о Бытии. Хайдеггер — это «последний человек» в мантии жреца. Он «моргает» и говорит: «Мы открыли истину Бытия», но эта истина оказывается пустой тавтологией.

Таким образом, пророчество Ницше сбылось с издевательской точностью. «Земля стала маленькой, и по ней прыгает последний человек». Эти «прыгающие» — это и есть властители дум XX века. Они присвоили себе пафос Ницше, его лексику, его жесты, но наполнили их содержимым, достойным блох. Они превратили трагедию культуры в фарс «деконструкции», героический пессимизм — в депрессивный гедонизм, а волю к власти — в волю к грантам и цитируемости. Ницше для них — это просто удобная маска, за которой можно спрятать свое ничтожество, свое неумение жить и умирать всерьез. Они — паразиты на теле мертвого льва, возомнившие себя львами, потому что научились хрипло гугнеть в микрофон.

Глава 2. Паразиты на руинах храма. Как академическая чернь приватизировала Диониса

Вторая стадия узурпации наследия Ницше «последними людьми» связана не просто с искажением его идей, а с их тотальной бюрократизацией и превращением в безопасный товар для университетского рынка. Если Сартр и Камю еще пытались играть в «экзистенциальный риск» (пусть и театрально), то поколение, пришедшее им на смену — структуралисты, постструктуралисты, деконструктивисты, — окончательно превратило философию в стерильную лабораторию, где идеи Ницше препарируются людьми, которые в жизни не совершили ни одного поступка, выходящего за рамки устава кампуса. Это зрелище поистине жалко: кабинетные ученые, обремененные ипотеками, tenure-track (пожизненными контрактами) и заботой о социальном страховании, рассуждают о «дионисийском безумии» и «преодолении человека», сидя в кондиционированных аудиториях.

Ницше предупреждал в «Заратустре»: «Они холодны и ищут тепла в спиртном; они разгорячены и ищут прохлады у замерзших духов; все они хилы и одержимы общественным мнением». Взгляните на Мишеля Фуко. Лысый, в очках, похожий на бухгалтера или злого школьного учителя, он пишет «Историю безумия» и «Надзирать и наказывать», используя ницшеанскую генеалогию власти. Но какова цель Фуко? Ницше исследовал власть, чтобы найти тех, кто достоин властвовать, чтобы воспитать новую аристократию. Фуко исследует власть, чтобы объявить любую иерархию злом, любую норму — репрессией. Это ницшеанство наизнанку, ницшеанство для слабых. Фуко — это голос ресентимента, голос тех самых «рабов», против которых восставал Ницше. Он использует методы Ницше, чтобы разрушить то, что Ницше ценил больше всего — высокий стиль, дисциплину, здоровье. Фукоизм — это бунт пациентов психушки и заключенных тюрьмы против врачей и надзирателей, но поданный как «освобождение». Ницше презирал этот бунт черни, он называл его «восстанием рабов в морали». А Фуко сделал его мейнстримом, прикрывшись именем Ницше.

Жиль Делёз, еще один идол постмодерна, пошел еще дальше. В своем «Анти-Эдипе» (написанном с Гваттари) он провозглашает идеалом «шизоанализ» и «машины желания». Он берет ницшеанское понятие тела и превращает его в «тело без органов», в хаотичный поток импульсов. Делёз призывает к «номадизму» (кочевничеству), к отказу от корней, от идентичности. Но давайте посмотрим правде в глаза: Ницше был номадом поневоле, он скитался по пансионам Швейцарии и Италии, гонимый страшной болезнью, ища климат, где его голова перестанет раскалываться. Делёз был «номадом» в кресле Парижского университета. Для Ницше хаос был врагом, которого нужно обуздать и превратить в форму (в «танцующую звезду»). Для Делёза хаос — это самоцель, это комфортная среда обитания для распадающегося сознания. Это философия, оправдывающая слабость, неспособность собрать себя в кулак. Это философия «последнего человека», который больше не хочет быть «Я», а хочет быть просто «потоком».

Жак Деррида, отец деконструкции, довел этот абсурд до логического предела. Он объявил, что «вне текста ничего нет». Ницше жил так, словно текст — это кровь. Для Деррида текст — это просто чернила, игра знаков, бесконечная отсрочка смысла (différance). Деррида берет ницшеанский скептицизм по отношению к истине и превращает его в тотальный релятивизм. Ницше говорил: «Истины нет», чтобы расчистить место для созидания новых мифов. Деррида говорит: «Истины нет», чтобы бесконечно хихикать над старыми текстами, разбирая их на запчасти. Это философия паразита. Деконструктор не может ничего создать, он может только жить в теле чужого текста и разлагать его. Это «последний человек», который уже не способен даже на веру в ложь, он способен только на иронию.

Ирония — вот ключевое слово этой эпохи. Ницше был патетичен. Он ненавидел иронию мелких людей. Постмодернисты сделали иронию своей религией. Они не могут сказать ни одного слова всерьез. Если ты серьезен — ты тоталитарен. Если ты говоришь о Величии, о Судьбе, о Героизме — ты патриархальный деспот. Они создали интеллектуальный климат, в котором быть «ницшеанцем» по-настоящему — значит быть изгоем. А быть «ницшеанцем» по-постмодернистски — значит писать заумные статьи о том, что «автор умер», получая за это хорошие гонорары.

Эти люди узурпировали понятие «интеллектуал». Во времена Ницше или Достоевского интеллектуал был пророком, совестью нации, самородком, уникумом, чудом, в конечном итоге. В эпоху Фуко и Деррида интеллектуал стал частью системы развлечений и бюрократии. Они ездят по конференциям, живут в отелях, дают интервью, подписывают петиции, которые ни на что не влияют. Они — те самые «образованные филистеры», «дипломированные посредственности», которых так ненавидел Ницше в своих «Несвоевременных размышлениях». Только теперь они вооружились цитатами из самого Ницше, чтобы защитить свое филистерство. Они превратили Диониса в диснейленд.

Смешно и страшно наблюдать, как в американских кампусах изучают Ницше сквозь призму гендерных исследований или постколониальной теории. «Последние люди» не могут переварить Ницше таким, какой он есть — жестким, иерархичным, аристократичным. Поэтому они переписывают его под себя. Они делают из волка пуделя, стригут его, красят в розовый цвет и водят на поводке «политкорректности». Это и есть окончательное торжество черни: она не просто убила аристократа, она надела его одежды и кривляется в них, уверяя всех, что это и есть новая мода. Ницше предвидел это, когда писал о «обезьяне Заратустры», шуте, который повторяет слова учителя, но превращает их в яд. Весь философский бомонд второй половины XX века — это коллективная «обезьяна Заратустры».

Глава 3. Зеркало ничтожества, или Почему мы заслужили таких пророков?

В этом экскурсе нашей анатомии философского вырождения необходимо поставить вопрос ребром: почему именно эти фигуры — Сартр, Камю, Фуко, Делёз, Хайдеггер — стали властителями дум XX века? Почему цивилизация выбрала в качестве своих идолов не новых титанов, а мастеров интеллектуальной имитации? Ответ кроется в самой природе общества «последних людей», которое Ницше описал с такой пугающей прозорливостью. Это общество, которое органически не переносит величия. Оно жаждет комфорта, безопасности и равенства. И его философы должны соответствовать этому запросу: они должны быть сложными (чтобы щекотать тщеславие публики), но не превосходными (это вызывает дискомфорт).

«У них есть свое маленькое удовольствие для дня и свое маленькое удовольствие для ночи, но здоровье они берегут», — писал Ницше. Взгляните на современных академических ницшеанцев. Их «маленькое удовольствие» — это деконструкция. Они могут писать самые радикальные тексты о «смерти субъекта» или «ризоматическом номадизме», но вечером они возвращаются в свои уютные квартиры, включают телевизор и проверяют банковский счет. Их радикализм — это поза, это часть их резюме. Ницше жил на грани безумия, в холодных комнатах Турина и Генуи, экономя на еде, чтобы купить книги. Современный философ — это успешный буржуа, который продает «революционные идеи» как бренд. Это коммерциализация бунта, превращение его в товар.

Сама структура современного университета и культурной индустрии заточена под производство «последних людей». Система грантов, индексов цитирования, peer-review (рецензирования равными) — все это механизмы отсева гениев. Гений неудобен, он не вписывается в формат, он не соблюдает дедлайны, он может оскорбить коллег. Ницше не получил бы сегодня tenure (постоянной ставки) ни в одном университете. Его бы уволили за неполиткорректность, сексизм и «язык вражды». Зато Фуко или Деррида процветали бы (как они и процветали), потому что их тексты, при всей их внешней сложности, идеально вписываются в бюрократическую логику производства «знания ради знания».

Особого презрения заслуживает то, как эти «мыслители» обошлись с понятием страдания. Для Ницше (и Достоевского) страдание было путем к истине, горнилом, в котором переплавляется дух. «То, что меня не убивает, делает меня сильнее». Для современного мира страдание — это техническая неполадка, которую нужно устранить с помощью антидепрессантов, психотерапии или социальных реформ. Философы XX века — это терапевты культуры. Они учат нас не преодолевать страдание, а избегать его, «прорабатывать травмы», искать «безопасные пространства» (safe spaces). Это философия инфантилов. Когда Делёз и Гваттари пишут о «машинах желания», они, по сути, оправдывают вечного ребенка, который хочет всего и сразу, не неся ответственности. Это философия капризного потребителя, возведенная в ранг метафизики.

Именно поэтому Хайдеггер, этот мрачный шаман, стал так популярен. Он предложил убежище от реальности. Его «Дом Бытия» — это уютная нора, где можно спрятаться от истории, от техники, от необходимости принимать решения. Это эскапизм для интеллектуалов. Вместо того чтобы смотреть в лицо хаосу, как это делал Ницше, хайдеггерианцы прячутся в лесу языка, бормоча заклинания о «забвении бытия». Это трусость, замаскированная под мудрость.

Смехотворность ситуации достигает апогея, когда мы видим, как эти теории применяются на практике. Ницше мечтал о касте правителей, художников-тиранов, которые будут лепить человечество как глину. А что мы получили? Мы получили «культуру отмены» (cancel culture), которая, вооружившись теориями Фуко о микрофизике власти, устраивает охоту на ведьм в соцсетях. Мы получили активистов, которые цитируют Делёза, чтобы оправдать свои истерики. Это и есть «последние люди» в действии: стадо, которое считает себя элитой, потому что выучило пару умных слов. Они «моргают» и говорят: «Мы деконструировали патриархат», но на самом деле они просто уничтожили иерархию, чтобы никто не мог быть выше их, никто не мог быть лучше их. Это триумф ресентимента, зависти слабых к сильным, той самой «морали рабов», которую Ницше препарировал как болезнь.

В итоге, история философии XX века — это история грандиозного предательства. Имена великих пророков (Ницше, Кьеркегора, Достоевского) были украдены пигмеями, которые построили из них парк развлечений. Они превратили молот Заратустры в резиновую игрушку-пищалку. И самое страшное, что мы, публика, это приняли. Мы согласились с тем, что Сартр — это великий философ, а Фуко — борец за свободу. Мы заслужили этих «учителей», потому что мы сами стали «последними людьми». Мы боимся боли, мы боимся величия, мы боимся правды. Нам нужны не пророки, которые сожгут нас глаголом, а клоуны, которые развлекут нас сложными фокусами. И Фуко, Деррида, Жижек, Бодрийяр — это отличные клоуны. Они жонглируют понятиями, они кувыркаются в пустоте, и мы аплодируем, думая, что приобщаемся к мудрости. Но где-то в горах, в ледяной тишине, призрак Ницше смотрит на этот цирк и смеется тем страшным, коротким смехом, от которого сходят лавины. Потому что он знал, что так будет. Он знал, что время «последнего человека» наступит, и оно будет самым долгим и самым пошлым временем в истории земли. И мы сейчас живем в самом центре этого бесконечного «моргания».

Глава 4. Картонные брахманы. «Традиционалисты» как лакеи восточного базара

В галерее «последних людей», узурпировавших право на духовное учительство, особое, комически-позорное место занимает когорта так называемых «традиционалистов» во главе с Геноном и его последователями (Эвола, Шуон и их современные эпигоны). Эти господа, претендующие на владение некой «Примордиальной Традицией», построили свою доктрину на тотальном отрицании Запада, Модерна и, конечно же, Фридриха Вильгельма Ницше, которого они высокомерно клеймили как «профанного» мыслителя, не имеющего доступа к «священному знанию». Но если присмотреться к этим жрецам «Золотого века», мы увидим не мудрецов, а обиженных европейских интеллигентов, страдающих комплексом неполноценности и создавших себе фэнтезийный Восток, который не имеет ничего общего с реальностью.

Ницше, которого они так ненавидели, был честен. Он был филологом-классиком, он знал греческий и латынь, он читал источники в оригинале. Генон же был кабинетным мистиком, который, сидя в парижской квартире (а позже в каирском затворе), конструировал «Восток» из плохих переводов и собственных фантазий. Его знание санскрита было, мягко говоря, словарным. Он никогда не был в Индии, никогда не был в Тибете, никогда не общался с реальными носителями живой традиции (кроме сомнительных гуру в Европе). Это «диванный индуизм», теософия для снобов. Генон и Эвола проклинали Запад за материализм, за технику, за «царство количества», но при этом пользовались всеми благами западной цивилизации — почтой, телеграфом, издательствами, медициной. Это лицемерие, достойное лакея, который плюет в суп господину, но продолжает его есть.

Их главная ложь заключается в мифе о «духовном Востоке». Традиционалисты утверждали, что Запад выродился в «последних людей», а Восток сохранил сакральную иерархию, касты и духовность. Реальность XX и XXI веков жестоко посмеялась над этими иллюзиями. Именно Восток стал родиной самого чудовищного, самого массового и самого пошлого типа «последнего человека». Посмотрите на современный Китай, на Индию, на арабские нефтяные монархии. Что мы видим? Мы видим не брахманов, созерцающих Абсолют, а миллиарды людей, одержимых гаджетами, потреблением, пластиковым китчем и копированием худших образцов западной масс-культуры.

Китайский «социальный рейтинг» — это и есть идеал «последнего человека», доведенный до автоматизма: абсолютная конформность, абсолютная безопасность, абсолютная сытость в обмен на душу. Индийские города, задыхающиеся от смога и пластикового мусора, где кастовая система выродилась в коррупцию и насилие, — это карикатура на «священную иерархию». Дубай с его небоскребами, построенными рабами, и золотыми унитазами — это квинтэссенция «царства количества», против которого так пафосно выступал Генон. Восток не сохранил Традицию; он продал её за айфон быстрее и охотнее, чем Запад.

Генон пресмыкался перед исламом и индуизмом, видя в них альтернативу «прогнившей Европе». Но Ницше, которого он презирал, оказался прозорливее. Ницше понимал, что нигилизм — это всемирный процесс и что нельзя спрятаться нигде. Ницшевский «последний человек» — это не просто западный обыватель; это универсальный тип, бактерия, которая размножается везде, где исчезает напряжение духа. И именно что на Востоке, с его коллективизмом и склонностью к муравьиному труду, эта бактерия нашла идеальную питательную среду. «Традиционалисты» этого не заметили. Они продолжали молиться на выдуманную Шамбалу, в то время как реальная Азия превращалась в гигантскую фабрику по производству дешевых кроссовок.

Смехотворность «традиционализма» в том, что это сугубо западный, модернистский конструкт. Ни один настоящий индийский брахман или суфийский шейх не мыслит категориями Генона (инволюция, кали-юга как политический фактор, контринициация). Генонизм — это реакционный романтизм, бунт обиженного европейца, который не справился с вызовом современности и решил сбежать в сказку. Это трусость. Ницше призывал принять судьбу (Amor Fati), принять факт нигилизма и пройти сквозь морок, чтобы стать Сверхчеловеком. Традиционалисты призывали закрыть глаза, заткнуть уши и делать вид, что мы живем в Средневековье.

В итоге, Генон и Эвола оказались такими же «последними людьми», как и либералы, которых они поносили. Они искали комфорта — духовного комфорта. Им нужна была гарантия Истины, готовая схема, уютная иерархия, где они, конечно же, занимали бы место на вершине пирамиды (как «пневматики» или «кшатрии»). Они боялись открытого моря нигилизма, в которое бросился Ницше. И поэтому их наследие сегодня выглядит как пыльная лавка антиквара, набитая фальшивыми восточными коврами и буддами из папье-маше. Они прокляли Европу — единственный континент, который породил личность, способную на трагедию, — и поклонились Востоку, который растворил личность в безликом «мы». И история наказала их тем, что их любимый Восток превратился в самый вульгарный торговый центр мира.

Глава 5. Слепые в Соборе, или Негасимый огонь Фауста

Финальный аккорд нашего исследования требует разоблачения, пожалуй, самой наглой лжи, на которой построили свою карьеру «традиционалисты», вроде Генона и Эволы. Эта ложь заключается в утверждении, что Запад после Средневековья якобы превратился в духовную пустыню, в царство чистой материи, полностью утратив связь с сакральным. Генон, с его бухгалтерским подходом к метафизике, утверждал, что Дух покинул Европу вместе с разрушением ордена Тамплиеров (XIV век) и окончательно угас с Вестфальским миром (1648). Но эта концепция свидетельствует не о закате Европы, а о куриной слепоте самого Генона. Он и его эпигоны не видели духовности на Западе не потому, что её там не было, а потому, что она не укладывалась в их мертвые, схоластические схемы. Генон искал «структуры», «инициатические цепи» и «ритуалы», похожие на музейные экспонаты. Но западный дух — это не музей и не гербарий. Это огонь, это буря, это трагический порыв одиночки.

Западная духовность Нового времени не исчезла — она ушла вглубь, она стала личной, экзистенциальной и творческой. Пока Генон ковырялся в словарях, пытаясь найти «правильную формулу», на Западе жили и творили титаны мистического опыта, рядом с которыми восточные гуру выглядят школьниками. Разве Якоб Бёме, простой сапожник из Герлица (XVII век), не видел Бога глубже и страшнее, чем любой брахман? Разве видения Уильяма Блейка, который беседовал с ангелами в Лондоне начала XIX века, не являются свидетельством живой, яростной сакральности? Разве немецкие романтики — Новалис, Гельдерлин — не прорвались к Абсолюту через поэзию? Генон презирал искусство, считая его «индивидуальным произволом». Он не понимал, что на Западе именно Искусство и Музыка стали истинными пристанищами духа. Бетховен, Вагнер, Брукнер, Малер создавали симфонии, которые по своей духовной мощи превосходят любые мантры. Но для «традиционалистов» это было слишком сложно, слишком «субъективно». Им нужна была инструкция, а не Откровение.

Генон проглядел главное сокровище Запада — Личность. Он считал «я» иллюзией, помехой. Он элементарно не различал ego («я») и auto («самость»). Именно западная культура породила уникальный тип святости — святость трагического одиночки, полностью идентифицировавшегося с самостью и в ней лишь находя ответы (а не предоставляя свои уши для всякого рода «гуру»). Блез Паскаль с его «Амулетом» («Огонь. Бог Авраама, Бог Исаака, Бог Иакова, а не философов и ученых») — это вершина духовного опыта, недоступная геноновским схемам. Сёрен Кьеркегор, бросивший вызов всему миру ради «единичного», — это духовный гигант. Фридрих Ницше, которого они клеймили как атеиста, был самым духовным человеком своей эпохи, постулировавшего святость без ханжества, святость воина и творца. «Традиционалисты» же, будучи по сути маменькиными сынками, хотели вернуться в уютную утробу коллективизма, к мамочке, где за тебя все решает каста и ритуал (заменяя по сути мать); где уютно и тепло. а не бушующий океан нигилизма, который надобно преодолеть.

И сегодня, в XXI веке, вопреки воплям о «бездуховном Западе», именно здесь, в Европе и Америке (при всей их деградации), сохраняются очаги живого духа, в то время как Восток превращается в торговый центр (давно превратился). Именно на Западе люди уходят в закрытые монастыри (картезианцев, траппистов), чтобы молиться в тишине, а не торговать побрякушками, как на «высокодуховных» улиах по всему Востоку (где все смеются над этим и ещё во времена Генона поняли, как получать профит с туристов). Именно здесь появляются такие художники, как Андрей Тарковский или Арво Пярт, которые языком кино и музыки говорят о Вечности. Именно на Западе существует феномен волонтерства, жертвенности, борьбы за достоинство каждого человека — это и есть практическое христианство, которое Генон называл «сентиментальным морализмом», не понимая, что любовь выше гнозиса. Западный человек — фаустовский человек — ищет Бога в бесконечном познании, в риске, в преодолении границ, даже в космосе. Традиционалист сидит на коврике и повторяет чужие слова. Западный дух — это дух свободы, а свобода всегда страшна для тех, кто привык к рабству «Традиции».

Подводя итог нашему исследованию феномена «последнего человека» и его лжепророков, мы видим целостную и пугающую картину. Фридрих Ницше оказался абсолютно прав в своем диагнозе, но трагедия превзошла его худшие опасения. «Последний человек» победил. Он размножился и захватил кафедры университетов, став глашатаями для таких же посредственностей. Мы увидели, как левые интеллектуалы (Сартр, Фуко, Делёз) превратили наследие Ницше в инструмент разрушения иерархии и оправдания слабости, создав культуру ресентимента. Мы увидели, как обиженные европейские интеллигенты (Генон, Эвола) предали Ницше и Запад, сбежав в выдуманную восточную сказку, не заметив, что эта сказка давно кончилась. Обе эти группы — это две головы одной гидры. И те, и другие ненавидят личную свободу и личную ответственность. И те, и другие предлагают суррогаты: одни — суррогат «дискурса», другие — суррогат «касты».

Но история не закончена, пока жив хотя бы один человек, способный сказать «Нет» этому царству всеобщего моргания. Наследие Ницше, Достоевского, Кьеркегора не принадлежит ни кафедральным болтунам, ни ряженым клоунам. Оно принадлежит тем, кто способен вынести холод одиночества и не искать утешения в толпе — будь то толпа либералов-постмодернистов или толпа фанатиков-традиционалистов. Истинная аристократия духа всегда была и будет тайным орденом с неизменным центром именно в Европе. Она не нуждается в признании «научного сообщества» и не нуждается в санкции «восточных типа гуру» (наглых совершенно шарлатанов). Она стоит на том, что Дух дышит, где хочет. Запад — это не география, это состояние души, которая не сдается. И пока этот фаустовский огонь горит, «последний человек» не одержал окончательной победы, как бы громко он ни праздновал свой триумф на руинах культуры.