Гроб у причала

Глава 1. Лакированный гроб

Сентябрьская ночь 1949 года опустилась на гавань Торонто плотным, бархатным покрывалом, скрыв под собой грязную воду озера Онтарио и бетонные плиты девятого пирса. Город спал, убаюканный прохладой ранней осени, и лишь редкие огни уличных фонарей отражались в черной воде, создавая иллюзию зыбкого покоя. У причала, возвышаясь над портовыми постройками белой громадой, стоял пароход «Нороник». Его называли «Королевой озер», величественным лайнером, символом роскоши и безмятежного отдыха, но в ту глухую предрассветную пору он больше напоминал гигантский, искусно украшенный саркофаг, ожидающий своих постояльцев.

Внешняя красота судна была обманчива, как грим на лице мертвеца. За белоснежной сталью бортов и изящными обводами скрывалась архаичная, смертельно опасная утроба. Построенный тридцать шесть лет назад, «Нороник» принадлежал к ушедшей эпохе, когда дерево считалось главным материалом для внутренней отделки. Это было не просто судно; это была плавучая поленница, лес, срубленный, высушенный и собранный в сложную инженерную конструкцию, готовую вспыхнуть от одной искры.

Внутри корабля царила тишина, нарушаемая лишь мерным гудением генераторов где-то в глубоких недрах трюма да скрипом переборок, реагирующих на легкую озерную зыбь. Коридоры, тянувшиеся на сотни метров вдоль жилых палуб, были узкими и запутанными. Их стены, обшитые панелями из красного дерева, дуба и вишни, за десятилетия эксплуатации впитали в себя тысячи слоев лака, полироли и лимонного масла. Каждая доска, каждая резная балясина парадной лестницы, каждый квадратный дюйм паркета были пропитаны горючими веществами, превратившими благородную древесину в идеальное топливо.

Воздух в коридорах стоял неподвижно. В нем висел тяжелый, сладковатый запах старой пыли, высыхающего лака и едва уловимый аромат духов, оставшийся после вечернего бала. Вентиляция работала слабо, гоняя по кругу один и тот же спертый, перегретый воздух. Это была атмосфера застоя, замкнутого пространства, где время текло медленнее, чем снаружи, накапливаясь в тупиках и нишах густой, вязкой субстанцией.

Пятьсот двадцать четыре пассажира спали в своих каютах. Большинство из них вернулись на борт после прогулки по вечернему Торонто уставшими и довольными. Они чувствовали себя в абсолютной безопасности. Судно стояло у причала, надежно привязанное толстыми пеньковыми канатами к твердой земле. Цивилизация была на расстоянии вытянутой руки: пожарные гидранты на пирсе, телефонные будки, такси. Никому и в голову не приходило, что именно эта близость к берегу, эта ложная защищенность станет частью ловушки. Люди заперлись в своих маленьких каютах, отгородившись от мира тонкими деревянными дверями с жалюзийными решетками, не подозревая, что эти двери не спасут, а лишь станут частью погребального костра.

Экипаж тоже спал, за исключением горстки вахтенных, чья бдительность была усыплена рутиной стоянки в порту. Капитан и офицеры находились в своих каютах, уверенные в том, что самое страшное, что может случиться в порту, — это пьяная драка или кража багажа. Никто не думал о том, что «Нороник» не имел автоматической системы пожаротушения, что его пожарные магистрали были старыми, а переборки не могли сдержать огонь дольше нескольких минут. Корабль был слеп и глух к угрозе, которая уже зарождалась в его недрах.

Вдоль палубы С, где располагались самые престижные каюты и служебные помещения, тянулся длинный коридор, устланный ковровой дорожкой. Ворс ковра, пропитанный пылью, глушил шаги редких полуночников. Стены здесь были покрыты особенно толстым слоем лака, который блестел в тусклом свете ночных ламп, словно застывшая смола. В этой части судна располагались бельевые шкафы — тесные, непроветриваемые каморки, забитые до потолка простынями, наволочками и полотенцами. Сухая хлопковая ткань, сложенная плотными стопками, соседствовала здесь с деревянными полками и ведрами с чистящими средствами.

Именно здесь, в тишине и темноте одного из таких шкафов, начиналась химическая реакция, невидимая и неслышимая. Возможно, это была брошенная кем-то сигарета, упавшая в корзину с грязным бельем. Возможно, самовозгорание промасленной ветоши, забытой нерадивой горничной. Тепло начало накапливаться в центре груды ткани. Кислород медленно вступал в реакцию с волокнами, повышая температуру градус за градусом. Тление было беззвучным, скрытным, похожим на развитие злокачественной опухоли.

«Нороник» продолжал спать, покачиваясь у пирса. Его огромный корпус, казавшийся таким надежным и вечным, на самом деле был хрупким, как спичечный коробок. Отражения городских огней плясали на черной воде, облизывая ватерлинию, словно предвкушая скорое пиршество. Над лайнером висело ощущение фатальной неизбежности, густое и липкое, как тот самый лак, которым так гордились владельцы компании. Деревянная королева готовилась к своей последней, огненной коронации, и все декорации для этого страшного спектакля были уже расставлены, а зрители и жертвы заняли свои места, закрыв глаза в ожидании рассвета, который для многих так и не наступит.

Глава 2. Шепот в бельевом шкафу

Время на борту спящего лайнера текло вязко, словно загустевшее масло в картере остывающего двигателя. Стрелки часов в главном холле, украшенные золотом и перламутром, миновали отметку два тридцать пополуночи. Тишина в коридорах палубы С стала почти абсолютной, нарушаемая лишь редким храпом из-за тонких переборок да далеким гулом городского трамвая, доносившимся с набережной. Но эта тишина была обманчивой оболочкой, под которой уже начинал звучать зловещий, едва слышный шепот зарождающегося огня.

В тесном пространстве бельевого шкафа, запертом на ключ, происходили невидимые метаморфозы. Температура внутри груды сложенных простыней достигла критической точки. Хлопок, пересохший и теплый, начал темнеть, сворачиваясь и обугливаясь. Первые струйки дыма, тонкие и сизые, змеились вверх, ища выход через щели в деревянной двери. Дым был едким, но пока еще не густым; он пах не гарью лесного пожара, а химическим распадом ткани и лака — запахом, чуждым природе, запахом искусственной смерти.

Тление переходило в открытое горение медленно, с осторожностью хищника, пробующего жертву на вкус. Маленький оранжевый язычок пламени лизнул край полки. Старое дерево, пропитанное олифой, вспыхнуло с радостной готовностью. Огонь пополз вверх, перекидываясь на соседние стопки полотенец. В замкнутом объеме шкафа кислорода было мало, и пламя задыхалось, пульсируя, то вспыхивая, то затухая, накапливая жар и горючие газы под потолком каморки.

Давление росло. Дым, не находя выхода, начал просачиваться в коридор через замочную скважину и щель под дверью. Сначала это было похоже на серый туман, стелющийся по ковру. Он был холодным на ощупь, но нес в себе предвестие испепеляющего жара. Запах гари стал отчетливым, резким, тревожным. Он проникал в ноздри редких прохожих — стюарда, совершавшего обход, пассажира, вышедшего в туалет, — заставляя их останавливаться и принюхиваться с недоумением, перерастающим в страх.

Обнаружение дыма не вызвало мгновенной тревоги, а скорее недоумение. Люди, привыкшие к безопасности порта, не могли поверить в реальность угрозы. Кто-то постучал в дверь соседней каюты, кто-то пошел искать вахтенного. Но драгоценные секунды утекали, превращаясь в пепел.

Наконец, источник дыма был найден. Бельевой шкаф. Дверь была горячей на ощупь. Лак на ней начал пузыриться, выделяя ядовитые испарения. Вахтенный, молодой парень, не имевший опыта борьбы с огнем, принял решение, ставшее роковым для всего судна. Он достал ключи. Он не знал о правиле «обратной тяги». Он не знал, что за этой тонкой преградой скопился перегретый газ, ждущий лишь глотка свежего воздуха, чтобы взорваться.

Ключ повернулся в замке с сухим щелчком. Дверь приоткрылась.

В ту же секунду физика вступила в свои права. Свежий воздух из коридора, насыщенный кислородом, хлынул в раскаленное чрево шкафа. Произошел хлопок — глухой, мощный звук, от которого задрожали стены. Огонь, получив пищу, выбросил наружу гигантский язык пламени. Это был не костер, это был огненный выброс, похожий на струю из огнемета.

Пламя ударило в противоположную стену коридора, мгновенно воспламеняя деревянные панели. Лак, покрывавший стены, вспыхнул, как порох. Огонь побежал по коридору с невероятной скоростью, пожирая ковровую дорожку, двери кают, потолок. Температура скакнула до сотен градусов за мгновения.

Коридор на палубе С превратился в аэродинамическую трубу. Тяга, создаваемая лестничными пролетами и вентиляционными шахтами, погнала огонь дальше, выше, вглубь судна. Деревянная отделка, которой так гордились строители «Нороника», стала его проклятием. Огонь не просто горел, он ревел, гудел, пожирая конструкцию корабля с аппетитом монстра, дорвавшегося до еды после долгого голодания.

Дым, теперь уже черный, жирный, непроницаемый, повалил клубами, заполняя пространство от пола до потолка. Он был токсичным, удушающим. Один вдох этой смеси вызывал спазм легких, потерю ориентации, обморок. Люди, спавшие в каютах рядом с очагом возгорания, даже не успели проснуться. Они умерли во сне, отравленные продуктами горения, прежде чем огонь добрался до их тел.

Сигнал пожарной тревоги прозвучал слишком поздно. Его звук, резкий и пронзительный, потонул в гуле пламени, которое уже хозяйничало на жилых палубах. Тихий шепот в бельевом шкафу превратился в яростный крик уничтожения, и «Нороник», еще минуту назад бывший спящим дворцом, стал ловушкой, из которой не было выхода.

Глава 3. Лабиринт слепых

Пробуждение пассажиров «Нороника» в ту ночь не было постепенным возвращением из мира снов. Это был рывок в кошмар, мгновенный и бесповоротный. Люди открывали глаза в темноте, наполненной не утренней прохладой, а удушливым жаром и ревом, напоминающим шум приближающегося поезда. Электричество отключилось почти сразу — огонь пережег кабели, оставив сотни людей наедине с тьмой, разрываемой лишь зловещими оранжевыми отблесками, пробивающимися сквозь щели дверей и вентиляционные решетки.

Коридоры, которые днем казались такими уютными и элегантными, превратились в смертельный лабиринт. Дым, густой и маслянистый, заполнил их от пола до потолка, лишая возможности видеть дальше собственной вытянутой руки. Ориентиры исчезли. Знакомые повороты, лестницы, выходы — все это растворилось в ядовитом тумане. Люди выбегали из кают в нижнем белье, босиком, сжимая в руках детей или бесполезные ценности, и тут же терялись. Они натыкались на стены, которые были горячими, как утюг. Они спотыкались о брошенные чемоданы и тела тех, кто упал первым.

Звуковая картина катастрофы была ужасающей в своей монотонности. Треск горящего дерева, гул пламени, пожирающего перекрытия, и топот сотен босых ног сливались в единый низкочастотный гул. Но самым страшным было отсутствие человеческой речи. Люди не разговаривали. Они не отдавали команд. Они кричали, но это были не слова, а животные звуки боли и ужаса. Вой, хрип, кашель — вот язык, на котором говорил «Нороник» в свои последние часы.

Архитектура судна, созданная для комфорта, стала идеальной машиной для убийства. Узкие проходы создавали «бутылочные горлышка», где возникала давка. Тупиковые коридоры становились братскими могилами. Люди бежали на ощупь, ведомые инстинктом, но инстинкт обманывал их. Они бежали от жара, но попадали в дымовые ловушки. Они искали выход наверх, но лестницы уже превратились в дымоходы, по которым тяга гнала раскаленный воздух и искры.

В каютах, расположенных ближе к центру пожара, происходили сцены, скрытые от глаз, но ощущаемые всем существом корабля. Стекла иллюминаторов лопались от жара, впуская внутрь свежий воздух с улицы, который лишь раздувал пламя. Деревянные панели вспучивались и взрывались. Краска на стенах горела ярким, химическим огнем, выделяя ядовитые газы, которые убивали быстрее, чем само пламя. Те, кто не смог открыть заклинившую дверь, бились в нее кулаками, пока силы не покидали их, и они не оседали на пол, задыхаясь в дыму.

На верхних палубах, куда огонь еще не добрался в полную силу, паника приобрела характер массового безумия. Люди метались от борта к борту, ища спасения. Они видели огни города, видели пирс, до которого было всего несколько метров, но эти метры были непреодолимой пропастью. Трапы были убраны или охвачены огнем. Шлюпки спустить было некому и некогда. Единственным путем спасения оставалась вода — черная, холодная вода гавани, в которой отражался горящий лайнер.

Жар становился невыносимым. Металлические палубы нагревались так, что плавились резиновые подошвы. Перила обжигали руки. Воздух дрожал над судном, искажая перспективу. Казалось, что сам корабль плавится, теряет форму, стекая в воду огненными каплями. Дышать было нечем. Легкие наполнялись сажей и гарью. Люди падали на колени, пытаясь найти хоть глоток чистого воздуха у самого пола, но и там был только дым.

Лабиринт слепых сжимался. Огненное кольцо сужалось, сгоняя выживших на все меньшие островки безопасности. Те, кто оказался в тупике, принимали свою судьбу с разной степенью покорности. Кто-то молился, кто-то бился головой о стену, кто-то просто садился на пол и закрывал голову руками, ожидая конца. «Нороник» превратился в печь, в которой заживо сгорали надежды, судьбы и тела, и дым от этого жертвоприношения поднимался высоко в ночное небо Торонто, сигналом беды, видимым за многие мили.

Глава 4. Прыжок в черноту

Огонь, насытившись внутренностями корабля, прорвался наружу. Языки пламени, яркие и яростные, выбивались из иллюминаторов, из дверей, прогрызали деревянную палубу, превращая «Нороник» в гигантский факел, освещающий гавань Торонто зловещим багровым светом. Жар стал физически ощутимой волной, отталкивающей наблюдателей на пирсе на десятки метров назад. Краска на бортах соседних судов начала пузыриться.

Для тех, кто оказался заперт на верхних палубах, выбор сузился до примитивной дихотомии: сгореть или прыгнуть. Третьего не было дано. Огонь подступал сзади, лишая возможности думать, колебаться, прощаться. Он гнал людей к леерам, к самому краю бездны, где заканчивалась твердая поверхность и начиналась пустота.

Высота борта «Нороника» составляла около двадцати метров — высота пятиэтажного дома. Внизу, в черной воде, отражалось пламя, создавая иллюзию кипящей лавы. Но вода была холодной, грязной и полной опасностей. Бетонный пирс был слишком близко. Прыжок требовал точности, которой лишены люди в состоянии паники.

На борту началась давка. Толпа, теснимая жаром, навалилась на ограждения. Леера трещали. Люди падали вниз не по своей воле, а выдавленные массой тел. Это был водопад из человеческих жизней. Фигуры в ночных рубашках и пижамах летели вниз, кувыркаясь в воздухе, махая руками в тщетной попытке ухватиться за воздух.

Звук ударов о воду смешивался с глухим, костяным хрустом ударов о бетон пирса. Те, кто промахнулся, ломали ноги, позвоночники, черепа. Они оставались лежать на плитах, освещенные пожаром, не в силах отползти от жара, идущего от корабля. Те, кто попал в воду, оказывались в ловушке другого рода. Поверхность гавани была усеяна телами. Прыгающие сверху падали на тех, кто уже был в воде, топя их, оглушая, ломая шеи.

Вода кипела от барахтающихся людей. Крики о помощи, стоны раненых, плач детей — все это сливалось в единый, неразборчивый гул, перекрываемый ревом пожара. Плавающие пытались отплыть от борта, но силы покидали их в холодной воде. Одежда намокала, тянула на дно. Многие не умели плавать. Они хватались за сваи пирса, за обломки, за других людей, утягивая их за собой в мутную глубину.

С берега на этот кошмар смотрели пожарные и портовые рабочие. Они были бессильны. Лестницы были слишком короткими, чтобы достать до верхней палубы. Струи воды из брандспойтов не долетали до очага возгорания или испарялись, не коснувшись пламени. Пожарные видели лица людей на борту, видели их мольбу, их ужас, но могли только смотреть, как огонь поглощает их.

Некоторые пассажиры пытались спуститься по канатам, по шлангам, связанным из простыней. Но веревки перегорали, руки, обожженные и слабые, соскальзывали. Люди срывались, падали гроздьями. Один мужчина спустил на веревке ребенка, но веревка лопнула в метре от воды. Ребенок исчез. Мужчина прыгнул следом и не вынырнул.

«Нороник» горел с такой интенсивностью, что металл начал плавиться и стекать каплями, шипя при соприкосновении с водой. Трубы раскалились добела. Мачты рухнули, подняв снопы искр, которые дождем осыпались на головы плавающих. Это был апофеоз разрушения. Деревянная королева умирала, забирая с собой свою свиту.

На пирсе спасатели вытаскивали из воды тех, кому удалось доплыть. Люди были черными от копоти, мокрыми, в состоянии шока. Они дрожали, не чувствуя холода, их глаза были пустыми, отражающими лишь пламя. Врачи скорой помощи работали прямо на асфальте, среди луж воды и крови. Но для многих помощь уже не требовалась. Тела, вытащенные на берег, лежали рядами, накрытые брезентом, который дымился от жара пожара.

К 4 утра огонь охватил все судно. Больше никто не прыгал. Больше никто не кричал с палубы. Те, кто остался на борту, замолчали навсегда. «Нороник» превратился в гигантский костер, поминальную свечу по самому себе и по тем ста девятнадцати душам, которые нашли свой конец в его лакированном чреве. Отражение пожара в воде озера Онтарио дрожало и расплывалось, словно сама природа содрогалась от увиденного, не в силах принять этот акт бессмысленной жестокости.

Глава 5. Остов на рассвете

Когда первые лучи рассвета коснулись горизонта, пожар начал стихать, не потому что его победили, а потому что ему больше нечего было есть. «Нороник» выгорел дотла. От роскошного лайнера остался лишь стальной скелет, черный, покореженный жаром, с провалившимися палубами и торчащими ребрами шпангоутов. Он осел на дно у пирса, накренившись на правый борт, словно пытаясь спрятать свои ожоги в мутной воде гавани.

Дым все еще поднимался от остова, но теперь он был не черным и яростным, а серым, усталым, пахнущим мокрым пеплом и смертью. Этот запах накрыл Торонто плотным облаком, проникая в дома, в спальни, напоминая горожанам о трагедии, разыгравшейся у них под окнами.

На пирсе царила мрачная деловитость. Пожарные проливали водой дымящиеся конструкции, охлаждая металл, чтобы спасатели могли подняться на борт. Полиция оцепила район, сдерживая толпу зевак и родственников, которые пришли искать своих близких. Лица людей в толпе были серыми, как пепел. Они смотрели на сгоревший корабль с надеждой, которая таяла с каждой минутой, уступая место отчаянию.

Спасатели, в тяжелых резиновых сапогах и защитных костюмах, начали свою скорбную работу. Они пробирались сквозь завалы искореженного железа, ступая по слою пепла, который когда-то был дорогим паркетом и коврами. Внутри судна было тихо. Страшная, звенящая тишина после ночного хаоса. Вода капала с перекрытий, создавая гулкое эхо в пустых отсеках.

Они находили тела. В каютах, в коридорах, на лестничных пролетах. Многие сгорели до неузнаваемости, превратившись в угольные статуи. Другие задохнулись в дыму, оставшись лежать в позах сна. Некоторые были найдены у запертых дверей, со стертыми до костей пальцами, которыми они пытались процарапать путь к свободе. В одном из коридоров нашли группу людей, обнявшихся перед смертью. Огонь сплавил их тела в единый, неразделимый монолит.

Тела выносили на берег и укладывали в ряды в импровизированном морге, организованном в одном из портовых павильонов. Идентификация была трудной, порой невозможной. Личные вещи — кольца, часы, остатки документов — собирали в отдельные пакеты. Это были единственные свидетели последних минут жизни погибших.

Среди обломков на палубе нашли детскую куклу. Она была опалена, но уцелела. Ее стеклянные глаза смотрели в небо с немым укором. Спасатель поднял ее и положил на край пирса. Этот маленький предмет казался тяжелее любой стальной балки.

Озеро Онтарио, принявшее в себя пепел и тела тех, кто прыгнул, успокоилось. Вода у борта судна была покрыта пленкой сажи и масла. В ней плавали обгоревшие доски, куски мебели, обрывки одежды. Чайки, вернувшиеся на свое место, кружили над водой, выкрикивая свои резкие, жалобные звуки, словно оплакивая погибших.