О профессоре Бахофене

Глава I: Профессор, который испугался отца

Всякая эпоха, устав от самой себя, начинает с тоской оглядываться назад, ища в прошлом не уроки, а оправдание своей собственной слабости. И когда девятнадцатый век, этот век пара, стали и торжества мужского, рационального, деятельного начала, достиг своего апогея, в его самых тихих, самых пыльных, самых академических углах зародилась ересь. Ересь тихая, респектабельная, облаченная в профессорскую мантию, но оттого не менее ядовитая. И отцом этой ереси, ее верховным жрецом, стал один швейцарский юрист и историк, человек с непроизносимым именем Иоганн Якоб Бахофен.

Он не был ни бунтарем, ни пророком, ни магом. Он был ученым. Кабинетным ученым. Человеком, который всю жизнь прожил в тихом, уютном, патриархальном Базеле, под крылом своей властной матушки, и который, вероятно, боялся настоящей женщины больше, чем чумы. И вот этот человек, этот книжный червь, этот образцовый сын, совершил самый великий, самый тихий и самый разрушительный бунт, на который только способен такой человек. Он восстал против Отца.

Но он восстал не как титан, не как Прометей, который бросает вызов Зевсу. О нет! Он восстал как юрист. Он не сражался с отцом. Он просто нашел в архивах доказательства того, что когда-то, в незапамятные времена, отца вообще не было.

Он зарылся в пыльные фолианты, в мифы, в древние законы. И он, как он считал, сделал великое открытие. Он «доказал», что патриархат – это не изначальное, не божественное установление. Что ему предшествовала другая, еще более древняя, еще более могущественная эра. Эра Матери. Эра «Материнского права».

О, какая услада для души, уставшей от гнета Отца, от его Закона, от его Порядка! Какое утешение для человека, который всю жизнь прожил под каблуком! Он не просто придумал эту эру. Он ее реконструировал с педантичностью юриста, составляющего брачный контракт.

Он выстроил целую схему, целую лестницу эволюции.

Вначале, – говорил он, – был Хаос. Бесформенное, дикое, «гетерическое» состояние. Люди жили, как животные, в промискуитете. Не было ни брака, ни семьи. Была лишь слепая, ненасытная, пожирающая похоть. И это, по его мнению, была эра Афродиты.

Какая чушь! Он, этот засушенный профессор, посмотрел на великую, божественную, всеоплодотворяющую силу Эроса и увидел в ней лишь «беспорядочные половые сношения». Он был похож на глухого, который, глядя на танец вакханок, видит лишь «неприличные телодвижения».

Затем, – продолжал он, – из этого хаоса родилась первая форма порядка. Порядка лунного, женского. Наступила эра Гинекократии. Эра власти женщин. Поскольку отец был неизвестен, родство считалось только по матери. Женщина, Мать, стала центром мира. Она была землей, она была домом, она была законом.

И это, по его мнению, была эра Деметры. Эра земледелия, мира, покоя. Но и эра тирании. Тирании Матери. Ибо в этом мире не было места для индивидуальности, для подвига, для героя. Все были лишь детьми, послушными, привязанными к юбке Великой Матери.

И, наконец, – заключал он, – свершилась великая революция. Мужской, «солнечный» дух восстал против этой «болотной», «лунной» тирании. Явились герои, явились воины. Они установили Патриархат. Они принесли с собой Закон, Порядок, Государство, Индивидуальность. И это – эра Аполлона. Эра Света.

На первый взгляд, кажется, что он – на стороне Отца. Что он воспевает его победу. Но это – лишь обман. Это – уловка. Вся его книга, все его «Материнское право» – это не гимн Отцу. Это – ностальгический, полный тоски, полный тайной любви плач по Матери.

Он, как Гамлет, оплакивал не столько смерть отца, сколько незаконный, по его мнению, брак матери с новым мужем. Он был сыном, который так и не смог простить Отцу, что тот сверг с престола его первую, главную, всемогущую любовь – Мать.

Он не был ни революционером, ни феминистом. Он был маменькиным сынком. Гениальным, эрудированным, всемирно известным, но все же – маменькиным сынком. И вся его сложная, наукообразная, полная греческих цитат теория – это лишь один, бесконечный, замаскированный крик: «Мама, вернись! Без тебя так холодно и страшно в этом мужском, солнечном, аполлоническом мире!». Он был первым, кто нанес удар по патриархату. Но он нанес его не мечом, а слезами. Слезами ученого, который нашел в прошлом оправдание своему собственному, инфантильному, неизлечимому эдипову комплексу.

Глава II: Богиня из болота, или Апофеоз Материи

Итак, наш базельский юрист, совершив свой тихий, кабинетный бунт, принялся с упоением, с наслаждением, достойным лучшего применения, расписывать прелести своего новооткрытого «материнского права». И чем больше он писал, тем яснее становилось, что он не просто «изучает» прошлое. Он в него влюблен. Он тоскует по нему, как изгнанник по потерянной родине.

Он создал целую мифологию, целую теологию этого «женского» мира. И в центре этой теологии стояла она. Великая Мать. Но его Мать – это не моя сияющая, звездная, безграничная Нуит, которая есть пространство для игры огненного Хадита. О нет! Его богиня – это богиня из болота.

Он разделил женский принцип на две ипостаси.

Первая – это «афродитическая», гетерическая. Это – дикая, необузданная, хаотичная природа. Это болото, трясина, первозданная грязь, в которой все со всем смешивается. Это беспорядочная, слепая, растительная похоть. Он смотрел на эту силу с ужасом и отвращением, как и подобает чистоплотному швейцарскому профессору. Но в этом ужасе уже сквозило тайное, извращенное влечение.

Вторая, «высшая» ипостась – это «деметрическая», материнская. Это уже не дикое болото, а возделанное поле. Это земля, которая рождает, кормит, заботится. Это – эпоха Гинекократии. И вот ее-то он и воспевал.

Он противопоставил ее «мужскому», «солнечному», «аполлоническому» миру.

Их мир – это небо, свет, дух. Ее мир – это земля, тьма, материя.

Их символ – орел, парящий в небесах. Ее символ – змея, ползущая по земле.

Их закон – это право, государство, индивид. Ее закон – это кровь, род, семья.

Их добродетель – это свобода, подвиг, слава. Ее добродетель – это мир, покой, плодородие.

«Мужчина – это то, что становится. Женщина – это то, что есть», – писал он. Какая великолепная формула пассивности!

Он с восторгом описывал этот мир, где правит Мать. Мир, где нет личной собственности, потому что все принадлежит земле, то есть, ей. Мир, где нет борьбы за власть, потому что власть просто есть у женщин, по праву рождения. Мир, где нет войн, потому что женщины, как он считал, по своей природе миролюбивы и не хотят терять своих сыновей.

Это была не история. Это была утопия. Утопия, рожденная в голове человека, который панически боялся борьбы, риска, ответственности. Он создал себе идеальный, уютный, теплый мир. Мир, где не нужно быть героем. Где достаточно быть послушным сыном.

Он находил следы этого «материнского права» повсюду. В мифах о амазонках. В образах великих богинь – Исиды, Кибелы, Деметры. В древних обычаях, где наследство передавалось по женской линии. Он был похож на параноика, который во всем видит следы заговора. Только он видел не заговор, а следы утраченного рая.

Он с упоением описывал «лунную» природу женщины. Ее связь с ночью, с водой, с растениями, с левой стороной. «Солнце, – говорил он, – это простота. Луна – это тайна». Он, человек дня, человек разума, был зачарован ночью. Зачарован, как мотылек – пламенем свечи.

Он не понял, что то, что он называет «материнским правом», было лишь одной из форм проявления Силы. Не высшей, не низшей, а просто – одной из. Он не понял, что подлинная магия, подлинная жизнь, рождается не из противопоставления, а из союза. Из священного брака Солнца и Луны, Духа и Материи, Мужчины и Женщины.

Он же всю жизнь пытался выбрать. И он, в глубине своего испуганного, тоскующего сердца, выбрал Мать. Он выбрал землю, покой, небытие. Он выбрал теплое, уютное, безопасное болото.

Вся его теория – это наукообразная форма тоски по утробе. Он был не историком. Он был первым в мире метафизическим психоаналитиком, который, анализируя мифы, на самом деле анализировал лишь свой собственный, неразрешимый, детский конфликт. Он так и не смог вырасти. Он так и не смог простить отцу, что тот заставил его родиться. И он всю жизнь искал путь обратно. Обратно, в темные, влажные, безмятежные объятия Великой, Всепоглощающей, Ужасной и такой желанной Матери.

Глава III: Революция Отца, или Трагедия света

Прославив свой болотный рай, свою уютную, материнскую утробу, наш базельский профессор, этот плакальщик по матке, должен был, скрепя сердце, перейти к следующему акту своей всемирно-исторической драмы. К акту, который он одновременно и прославлял, и втайне ненавидел. К революции Отца.

Он, как честный юрист, не мог отрицать факты. А факты упрямо свидетельствовали, что на смену его любимой, сонной, растительной гинекократии пришел он. Патриархат. Мужской, солнечный, небесный принцип.

И он описывает эту революцию не как исторический процесс, а как космическую трагедию, как богоборчество. Это сыновья, которые восстали против своей матери. Это дух, который восстал против плоти. Это свет, который пронзил тьму.

Его герои – это Аполлон, это Зевс, это все те «солнечные» боги, которые пришли, чтобы свергнуть древних, хтонических, женских божеств. Это Орест, который, убивая свою мать Клитемнестру, утверждает новый закон – закон Отца, закон государства – над старым законом крови, законом Рода.

Он с явной неохотой, но все же признает «достижения» патриархата. Да, он принес с собой государство, право, науку, искусство, индивидуальность. Он вырвал человека из теплого, но безличного лона семьи и бросил его в холодный, но просторный мир истории.

Но в каждом его слове, воспевающем этот «аполлонический» свет, слышится ностальгия по «дионисийской» тьме. Он, как и Ницше, который много у него позаимствовал, понимал, что свет, лишенный тьмы, – бесплоден. Что разум, лишенный страсти, – мертв.

Он описывает патриархат как трагедию. Трагедию духа, который, обретя свободу, потерял свои корни. Трагедию света, который, победив тьму, оказался в одиночестве, в холодной, пустой, безжизненной вселенной.

Он был похож на человека, который сбежал из душной, но теплой родительской спальни на морозную, звездную улицу. Он восхищается красотой звезд, но при этом дрожит от холода и мечтает вернуться обратно, под одеяло.

И в этом – вся его двойственность, вся его внутренняя трагедия. Он был человеком девятнадцатого века, человеком разума, закона, прогресса. Он не мог не признать «правоту» патриархата. Но его сердце, его душа, его бессознательное – все оно осталось там, в прошлом. В темном, влажном, уютном, материнском болоте.

Он не был ни на стороне Отца, ни на стороне Матери. Он был вечным, несчастным, колеблющимся Гамлетом.

Именно поэтому его теория, при всей своей кажущейся стройности, так и осталась лишь теорией. Она не стала руководством к действию. Она не породила ни революционеров, ни магов. Она породила лишь бесконечные споры в университетских аудиториях.

Он не был ни пророком грядущего матриархата, как его пытались представить некоторые феминистки. Ни апологетом патриархата, как считали другие.

Он был просто диагностом. Он поставил диагноз всей западной цивилизации. И диагноз этот гласил: «Эдипов комплекс в терминальной стадии».

Он показал, что вся наша культура, вся наша история – это история одной великой семейной ссоры. Ссоры между Сыном и Матерью. И что мы, их потомки, до сих пор не можем решить, на чьей мы стороне.

Он не дал ответа. Он лишь задал вопрос. Но вопрос этот был настолько глубок, настолько фундаментален, что от него до сих пор содрогаются самые основы нашего мира. Он был не воином. Он был сейсмографом. И он, одним из первых, зафиксировал то землетрясение, те подземные толчки, которые в двадцатом веке вырвутся на поверхность и сметут старый, «патриархальный» мир, породив новую, еще более страшную и еще более соблазнительную форму тирании. Но это, как говорится, уже совсем другая история.

Глава IV: Символы, гробницы и эротика смерти

Обозначив свой великий, вселенский семейный конфликт, наш профессор, этот Шерлок Холмс от мифологии, принялся за свою любимую работу – за поиск улик. И он, как и подобает настоящему юристу, нашел их повсюду. Весь мир для него превратился в гигантское место преступления, усеянное таинственными знаками, которые нужно было лишь правильно «прочитать».

Он стал отцом-основателем целой науки, или, вернее, псевдонауки, – науки о символах. Он был первым, кто начал трактовать мифы, ритуалы, произведения искусства не как «сказки» или «аллегории», а как шифр, как тайный язык, на котором бессознательное говорит с нами.

И, разумеется, все его «расшифровки» вели к одному и тому же. К его главной, навязчивой идее – к борьбе мужского и женского начал.

Он брал любой символ и с виртуозностью фокусника выворачивал его наизнанку, находя там свою любимую «материнскую» или «отцовскую» подоплеку.

Яйцо? О, это не просто яйцо! Это – символ замкнутого, самодостаточного, материнского космоса, который еще не был оплодотворен мужским духом. Змея? Это не просто рептилия. Это – хтонический, земной, лунный символ, враждебный солнечному орлу. Пещера? Это – лоно Великой Матери, место инициации, возвращения в утробу. Правая рука? Это – мужское, активное, солнечное. Левая? Разумеется, женское, пассивное, лунное.

Он был похож на параноика, который во всем видит знаки тайного заговора. Только его заговор был метафизическим. Он создал целый словарь, целый язык, с помощью которого теперь можно было «объяснить» все на свете. Это было невероятно соблазнительно. Это давало иллюзию всезнания.

Но главным его увлечением, его подлинной страстью, были гробницы. Он с каким-то нездоровым, почти некрофильским восторгом изучал погребальные обряды, саркофаги, эпитафии. Почему?

Потому что для него смерть была не концом. Она была возвращением. Возвращением домой. К Матери.

Он противопоставлял два типа бессмертия.

Мужское, солнечное, олимпийское бессмертие – это бессмертие духа, который, освободившись от тела, улетает в небесные, светоносные сферы.

И женское, земное, хтоническое бессмертие – это бессмертие материи, которая, умерев, возвращается в землю, чтобы раствориться в ней и снова родиться в виде растения, животного, другого человека.

И он, этот вечный сын, этот плакальщик по матке, был тайно, подсознательно, влюблен именно в этот второй тип бессмертия. В бессмертие через распад, через растворение, через возвращение в темное, теплое, безличное лоно Великой Матери-Земли.

Его интерес к гробницам – это не интерес историка. Это – эротический интерес. Он видел в саркофаге не просто ящик для трупа. Он видел в нем брачное ложе. Ложе, на котором душа человека, наконец, воссоединяется со своей вечной, изначальной возлюбленной – со Смертью, с Матерью, с Землей.

Вся его теория, такая сложная, такая наукообразная, в конечном счете сводилась к одной, простой, инфантильной мечте. К мечте о том, что смерть – это не страшно. Что это – просто возвращение к маме.

Он был не ученым. Он был поэтом. Поэтом, который писал не стихи, а толстые, скучные, научные трактаты. Он замаскировал свой личный, интимный, эдипов миф под «универсальную историю человеческого духа».

И в этом был его гений. И его обман.

Он дал всем последующим поколениям гуманитариев, психоаналитиков, мифологов – универсальный инструмент. Отмычку, которой можно вскрыть любой миф, любой символ. Но он не сказал им, что эта отмычка открывает лишь одну, единственную дверь. Дверь, которая ведет не в храм мудрости, а в спальню его собственной, властной, базельской матушки.

Он был не Колумбом, который открыл новый континент. Он был лишь человеком, который с невероятной, почти гениальной дотошностью нарисовал подробную карту своей собственной, личной, детской комнаты. И умудрился выдать эту карту за план всей вселенной.

Глава V: Наследие для кастратов, или Как теория убила жизнь

И вот, когда наш профессор, этот Колумб материнской спальни, закончил свой главный труд и тихо угас в своем уютном, академическом Базеле, его идеи, как споры ядовитого гриба, разлетелись по миру. И они упали на самую благодатную, самую плодородную почву. На почву умов, которые, как и он, боялись жизни и искали в прошлом не силу, а алиби.

Он стал отцом-основателем, святым покровителем, верховным жрецом целой армии своих последователей. Кто же они были?

Во-первых, разумеется, феминистки. О, как они его полюбили! Они, которые вели свою священную войну против «патриархата», вдруг получили в свои руки идеальное оружие. Целую научную теорию, доказывающую, что когда-то миром правили женщины! Они вырвали его идею о «гинекократии» из его сложного, противоречивого контекста и превратили ее в дубину, которой можно было охаживать своих врагов.

Они не поняли, или не захотели понять, что его «матриархат» – это не царство свободы и равенства, а душная, сонная, растительная тирания. Они не поняли, что он был не пророком их будущего, а лишь плакальщиком по своему собственному, инфантильному прошлому. Они взяли его ностальгию и превратили ее в политическую программу.

Во-вторых, психоаналитики. Особенно юнгианцы. Они, эти жрецы «коллективного бессознательного», нашли в его работах подтверждение всех своих теорий. Его «Мать» стала их «Архетипом Великой Матери». Его «борьба начал» стала их «борьбой анимы и анимуса». Они с восторгом начали копаться в его символах, находя в них все, что им было нужно.

Они, как и он, превратили живую, обжигающую реальность мифа в набор психологических комплексов. Они не лечили людей. Они лишь давали их болезням красивые, греческие названия.

В-третьих, мифологи и структуралисты. Все эти Леви-Строссы, все эти Кэмпбеллы. Они все – его незаконнорожденные дети. Он научил их главному: тому, что миф – это не просто «сказка», а «структура». Что за всеми, казалось бы, разными историями скрывается один и тот же, универсальный код.

Они, как и он, превратили изучение мифа в интеллектуальную игру, в разгадывание кроссворда. Они научились виртуозно раскладывать любой миф на «мифемы», на «бинарные оппозиции». Но они так и не научились главному: тому, как жить в мифе.

И, наконец, его самые страшные, самые выродившиеся потомки – все эти «традиционалисты», все эти «новые правые». Все эти Эволы, все эти Геноны, все эти московские бородатые «алхимики».

Они взяли у него его главный яд – идею о том, что история есть деградация. Что был некий «золотой век», а теперь – упадок. Они взяли его дуализм, его противопоставление «солнечного» и «лунного», «мужского» и «женского», и превратили его в примитивную, человеконенавистническую идеологию.

Они, как и он, презирали современный мир. Но если он был лишь печальным, ностальгирующим профессором, то они – уже были фанатиками, готовыми «очистить» мир огнем и мечом, чтобы вернуть его в свой выдуманный, «традиционный» рай.

Что же объединяет всех этих его наследников? Одно. Они все – люди книги. Они все – теоретики. Они все, как и их учитель, предпочитают мертвую схему – живой, противоречивой реальности.

Бахофен совершил великое преступление. Он убил миф. Он взял его, живого, дышащего, опасного, и положил его на свой прозекторский, юридический стол. И препарировал. Он превратил его в «источник по истории права», в «свидетельство об эволюции семьи», в «набор символов».

Он был не магом. Он был таксидермистом. Он делал из живых орлов – мертвые чучела. И его последователи до сих пор с благоговением расставляют эти чучела по полкам своих библиотек, думая, что они имеют дело с настоящими, живыми птицами.

Его наследие – это триумф теории над жизнью. Триумф комментария над текстом. Триумф схемы над реальностью. Он не открыл нам прошлое. Он закрыл для нас будущее. Ибо он научил нас не творить свои мифы, а лишь бесконечно, с тоской и благоговением, копаться в костях чужих, давно умерших богов. И в этом – его главный, непростительный, смертный грех.