Вальс в тумане

Океан в ту ночь, 25 июля 1956 года, был не водой, а субстанцией, более похожей на ртуть — тяжелой, маслянистой и непроницаемой для взгляда. Над банкой Нантакет, этим кладбищем кораблей, висел туман. Это был не обычный морской туман, а нечто живое, дышащее, зловещий саван, сотканный из дыхания самой преисподней. Он глушил звуки, искажал свет и превращал реальность в зыбкую фантасмагорию, где единственной константой был страх.

Сквозь эту молочную мглу скользил «Андреа Дориа» — гордость Италии, плавучий палаццо, шедевр инженерного искусства и человеческого тщеславия. Он был прекрасен той порочной красотой, что свойственна вещам, обреченным на гибель. В его салонах, обитых шелком и бархатом, звенел хрусталь, играл джаз, и дамы в вечерних платьях, сверкая бриллиантами, предавались иллюзии вечного праздника. Они пили шампанское, не подозревая, что находятся в тонкой стальной скорлупе, отделяющей их от ледяной бездны, глубина которой измерялась милями, а температура — градусами, несовместимыми с жизнью.

Капитан Пьеро Каламаи стоял на крыле мостика. Он был человеком высокой культуры и тревожной души. Он не доверял этому туману. Он чувствовал его липкое прикосновение на своем лице, словно поцелуй мертвеца. Радары вращались, рисуя на экранах зеленые призрачные контуры, но Каламаи знал: техника слепа там, где вмешивается Рок.

На экранах появилась точка. Другой корабль. Он шел навстречу, быстро, слишком быстро для такой ночи. Это был шведский лайнер «Стокгольм», но для «Андреа Дориа» он стал Белым Призраком, Вестником Апокалипсиса. Оба капитана смотрели в свои радары, оба видели друг друга, но злой дух, обитающий в тумане Нантакета, исказил их восприятие. Один думал, что они разойдутся левыми бортами, другой — правыми. Это была геометрия смерти, вычерченная дьявольским циркулем.

Столкновение произошло в 23:10.

Это не был удар. Это было проникновение. Острый, усиленный для льдов нос «Стокгольма» вышел из тумана подобно гигантскому белому ножу гильотины. Он вошел в правый борт «Андреа Дориа» с ужасающей легкостью, вспарывая сталь, дробя переборки, уничтожая каюты. Звук этот нельзя было описать человеческими словами — это был вопль умирающего левиафана, смешанный со скрежетом тысяч разрываемых листов металла и звоном миллионов осколков стекла.

«Стокгольм» вонзился глубоко, в самое сердце итальянского лайнера, раздавив топливные танки, багажные отделения и каюты пассажиров первого класса. А затем, содрогнувшись, отпрянул назад, оставив в теле жертвы зияющую, смертельную рану.

В тот же миг мир на борту «Андреа Дориа» перевернулся. Буквально. Вода хлынула в пробоину миллионами тонн, заполняя пустые топливные цистерны правого борта. Лайнер, этот устойчивый, непотопляемый дворец, мгновенно накренился на двадцать градусов.

Внутри корабля начался гротескный кошмар. В бальном зале, где минуту назад пары кружились в вальсе, пол ушел из-под ног. Рояль, сорвавшись с креплений, поехал по паркету, давя людей, как кегли. Столы, стулья, бутылки, люди — все это скатилось в одну кучу к правому борту, превратившись в кричащее, кровоточащее месиво. Оркестр замолк, сменившись симфонией паники.

Но самый страшный ужас творился в каютах правого борта, в зоне удара. Там, где прошел нос «Стокгольма», пространство перестало существовать. Люди, спавшие в своих постелях, были раздавлены, разорваны или выброшены в океан. Произошло нечто немыслимое, граничащее с чудом и проклятием одновременно: юную девушку, Линду Морган, спавшую в каюте 52, ударная волна выбросила из ее кровати прямо на нос «Стокгольма». Она проснулась среди обломков на чужом корабле, в то время как ее семья погибла в железном прессе под ней. Это была насмешка судьбы — спасение через катастрофу.

Свет мигал. Аварийное освещение залило коридоры тусклым, мертвенным красным светом, превращая лайнер в преисподнюю. Люди, полуодетые, в пижамах и вечерних платьях, карабкались по наклонным полам. Стены стали полом, пол стал стеной. Законы гравитации изменились.

Капитан Каламаи на мостике понял все мгновенно. Крен в 20 градусов означал приговор. Шлюпки левого борта висели теперь высоко в небе, задранные так, что спустить их было невозможно. Шлюпки правого борта висели слишком низко, почти касаясь воды, но до них нужно было еще добраться по скользкой, наклонной палубе. Из 1700 человек спастись могли только половина.

— Мы тонем, — прошептал он, и голос его был сухим, как шелест осенних листьев. — Бог оставил нас.

Паника на борту не была яростной; она была вязкой, удушливой, как тот самый туман. Люди сбивались в стада. Они цеплялись за поручни, глядя в черную воду, которая подбиралась все ближе. Богачи предлагали стюардам драгоценности за место в шлюпке, но золото здесь потеряло цену. Валютой стала жизнь.

Внизу, в недрах корабля, в гараже, сорвались с цепей роскошные автомобили. «Лянчи» и «Крайслеры» разбивались друг о друга, взрываясь и добавляя к запаху моря и крови едкий запах бензина. Дым пополз по вентиляции, смешиваясь с паром из лопнувших труб.

Но самое страшное было в тишине. Когда первые крики утихли, наступило ожидание. Лайнер умирал медленно. Он ложился на бок, как уставший зверь. Вода заливала прогулочные палубы. Бассейны, полные пресной воды, смешивались с соленой водой океана — гротескное крещение.

Туман начал рассеиваться, словно желая показать масштаб трагедии. Луна осветила накренившийся гигант. И тогда произошло чудо, которое в рассказах По обычно оборачивается новым ужасом, но здесь стало спасением. Из темноты появились огни. Другие корабли. «Иль де Франс», огромный французский лайнер, подошел к месту гибели, сияя всеми огнями, как собор.

Началась эвакуация. Это был хаос, но хаос с надеждой. Шлюпки с других судов подходили к низкому борту «Андреа Дориа». Люди скатывались в них по веревочным лестницам, падали в воду, их вытаскивали. Матери бросали детей в руки матросов.

Но корабль не отпускал своих пленников так просто. В коридорах, залитых водой, все еще оставались люди. Старики, не сумевшие подняться. Раненые, придавленные мебелью в своих каютах. Они слышали шум спасения, видели отблески прожекторов, но вода поднималась, отрезая путь. Для них «Андреа Дориа» стал роскошным склепом. Они умирали среди шелка и красного дерева, захлебываясь в темноте, пока наверху шел последний акт драмы.

К утру все живые покинули судно. Капитан Каламаи хотел остаться. Он стоял на мостике, готовый уйти на дно со своим кораблем, как требовал древний кодекс. Но офицеры силой увлекли его в последнюю шлюпку.

— Вы нужны нам живым, чтобы свидетельствовать, — сказали они ему.

Но он уже был мертв внутри.

В 10 часов утра 26 июля «Андреа Дориа» перевернулся окончательно. Винты, застывшие в немом крике, показались над водой. Солнце ярко освещало это сюрреалистическое зрелище. Огромный корабль, сверкающий мокрой бронзой винтов, лежал на боку, сдаваясь океану.

Он уходил долго. Сначала скрылся нос. Потом вода накрыла трубы. Раздались взрывы — это воздух вырывался из чрева, и переборки лопались под давлением. Вода вокруг кипела, выбрасывая на поверхность обломки: шезлонги, куклы, чемоданы, спасательные круги.

Наконец, океан сомкнулся. Осталось лишь огромное пятно масла, радужно переливающееся на солнце, и пузыри, поднимающиеся из глубины семидесяти метров.

«Андреа Дориа» исчез. Он ушел в мир теней, став призраком на дне, музеем погибшей роскоши, где рыбы плавают среди люстр муранского стекла, а водоросли оплетают штурвал, который больше никогда не повернется. Туман, родивший эту катастрофу, рассеялся, но холод, который он принес в души выживших, остался с ними навсегда. Ибо они видели, как хрупок мир, построенный на гордыне, и как безжалостна бездна, которая всегда ждет своего часа под тонкой обшивкой бытия.