Хронофаги

Глава 1

В тот год ноябрь обрушился на Прагу не сыростью и ветрами, а странным, удушливым безмолвием. Город, словно старый больной аристократ, закутался в саван из густого, желтоватого тумана, который не рассеивался даже в полдень. Газовые фонари на улицах горели тускло, их свет вяз в плотной атмосфере, как муха в янтаре, не в силах разогнать подступающую тьму. Я бродил по извилистым улочкам Малой Страны, ощущая себя призраком среди призраков, потерянным в лабиринте чужих сновидений.

Моя душа в те дни пребывала в состоянии глубочайшей летаргии. Жизнь казалась мне бессмысленным вращением колеса, лишенным цели и радости. Книги, искусство, наука — все то, что раньше питало мой ум, теперь вызывало лишь глухое раздражение своей тщетностью. Я физически ощущал, как время утекает сквозь меня, словно песок сквозь пальцы, не оставляя ничего, кроме сухости и пустоты. Это было чувство медленного, неотвратимого распада, когда каждый новый день становился лишь бледной копией предыдущего.

Именно в этом состоянии духовного паралича я нашел ключ к тайне, которая перевернула мое представление о реальности.

Случай привел меня в лавку старого букиниста на Златой улочке, в тесную каморку, заваленную фолиантами до самого потолка. Воздух там пах тлением бумаги и мышиным пометом. Я лениво перебирал стопку гравюр, когда из старого, рассыпающегося от ветхости медицинского трактата выпала визитная карточка. Она была сделана из плотного, черного картона, на ощупь напоминающего бархат или кожу неизвестного зверя.

На карточке серебряным тиснением было выведено имя: «G. Hieronymus».

Ни адреса, ни должности. Лишь имя и странный символ в углу — уроборос, змея, пожирающая собственный хвост, но разорванная посередине, словно кто-то насильно разомкнул порочный круг вечности.

Старик-букинист, заметив мою находку, переменился в лице. Его дряблые щеки затряслись, а в выцветших глазах мелькнул суеверный ужас.

— Не трогайте это, сударь, — прошамкал он, пытаясь вырвать карточку из моих рук. — Это имя приносит несчастье. Те, кто ищет Иеронима, находят лишь пустоту.

Его страх подействовал на меня неожиданным образом. Вместо того чтобы отпугнуть, он пробудил во мне давно забытое чувство азарта. Скука отступила. Я выкупил карточку за абсурдно высокую цену и покинул лавку, чувствуя, как в груди разгорается холодное пламя любопытства.

Поиски заняли неделю. Прага неохотно расставалась со своими тайнами. Я расспрашивал в пивных, рылся в городских архивах, беседовал с безумными профессорами оккультных наук. Имя G. Hieronymus всплывало то тут, то там, обрастая легендами. Говорили, что он алхимик, нашедший эликсир бессмертия. Говорили, что он механик, создавший искусственного человека. Говорили, что он вампир, питающийся не кровью, а минутами чужой жизни.

След привел меня в район, который я считал давно разрушенным. Это был тупик за стеной старого монастыря капуцинов, место, куда не долетали звуки большого города. Здесь царила абсолютная тишина, нарушаемая лишь редким карканьем ворон, сидящих на голых ветвях платанов.

Дом Иеронима стоял в самом конце тупика. Это было высокое, узкое строение из темного камня, лишенное каких-либо архитектурных излишеств. Оно напоминало крепостную башню или тюрьму. Окна были закрыты глухими ставнями, и лишь над массивной дубовой дверью горел одинокий фонарь, отбрасывая мертвенно-бледный свет на брусчатку.

Я подошел к двери. На ней не было ни ручки, ни замочной скважины. Только тяжелое бронзовое кольцо в пасти льва. Я постучал. Звук удара металла о дерево прозвучал глухо и тяжело, словно я стучал в крышку гроба.

Ответа не было долго. Я уже решил уйти, когда дверь бесшумно, без единого скрипа, отворилась внутрь, открывая проход в непроглядную тьму.

Я переступил порог. Воздух внутри был холодным и сухим, насыщенным запахами озона, камфоры и застывшего воска. Дверь за моей спиной закрылась сама собой, отрезая путь к отступлению. Я оказался в ловушке, но страха не было — только звенящее ожидание.

— Поднимитесь, — раздался голос. Он звучал не из темноты коридора, а словно бы отовсюду сразу, отражаясь от стен. Голос был ровным, лишенным эмоций, механическим.

Я пошел на звук, ориентируясь на слабую полоску света вверху лестницы. Ступени под ногами были каменными, стертыми посередине миллионами шагов. Поднимаясь, я чувствовал, как меняется атмосфера. Давление нарастало, в ушах появился тонкий писк. Казалось, я поднимаюсь не на второй этаж, а на вершину горы, где воздух разрежен и чист.

Наконец я вошел в просторную залу. Это была лаборатория, мастерская и музей одновременно. Стены были уставлены стеллажами с книгами и приборами. Здесь были астролябии, реторты, сложные системы зеркал и линз, макеты небесных сфер. Но главное место занимали часы.

Их было сотни. Напольные, настенные, каминные. Огромные, с человеческий рост, и крошечные, как табакерка. Но ни одни из них не работали. Маятники висели неподвижно, стрелки застыли. В этой комнате время было убито и выставлено напоказ как трофей.

В центре залы, у длинного стола, заваленного чертежами, стоял человек.

Он был высок и невероятно худ. На нем был черный сюртук старинного покроя, плотно облегающий фигуру. Лицо его было гладким, словно маска из воска, без единой морщины, но цвет кожи был землисто-серым. Глаза скрывали темные очки с боковыми шорами.

— Вы пришли, — произнес он, не оборачиваясь. Он возился с каким-то тонким механизмом, используя пинцет. — Вы искали меня, потому что чувствуете, как они жрут вас.

Я замер посреди комнаты.

— Кто жрет меня? — спросил я. Мой голос прозвучал жалко в этой мертвой тишине.

Иероним медленно повернулся. Его движения были плавными, но в них отсутствовала человеческая небрежность. Он двигался с точностью автомата.

— Паразиты, — ответил он спокойно. — Незримые сущности, населяющие эфир. Вы называете их скукой, тоской, старением. Но это живые твари. Они присасываются к душе человека в момент рождения и пьют его время. Они питаются вашими эмоциями, вашими надеждами, вашим страхом.

Он подошел ко мне ближе. Я не видел его глаз, но чувствовал на себе тяжелый, сканирующий взгляд.

— Посмотрите на себя, — продолжил он. — Вы молоды, но ваша аура изъедена, как старая моль. Вы чувствуете усталость, даже когда только проснулись. Вы чувствуете, как радость уходит, оставляя пепел. Это работа Хронофагов. Пожирателей Времени. Они высасывают из вас жизнь, каплю за каплей, превращая в пустую оболочку.

Его слова, какими бы безумными они ни казались, находили странный отклик в моей душе. Он описывал именно то состояние, в котором я пребывал последние годы.

— И что вы предлагаете? — спросил я. — Лекарство?

Иероним усмехнулся. Его губы едва дрогнули.

— Лекарства нет. Пока вы живы, пока ваша кровь теплая, а сердце бьется в ритме страстей, вы — еда. Паразитов привлекает тепло жизни. Единственный способ спастись — стать для них несъедобным.

Он отошел к одной из ниш в стене и резким движением сдернул бархатное покрывало. Под ним стояла фигура человека.

Это был манекен, но выполненный с пугающим мастерством. Лицо из фарфора, глаза из стекла, тело, скрытое под изысканным фраком. Но было в этой кукле что-то еще. Какая-то внутренняя вибрация, напряжение, словно внутри нее была заключена сжатая пружина колоссальной мощности.

— Это прототип, — сказал Иероним, поглаживая холодную руку манекена. — Идеальная форма. В нем нет сомнений. В нем нет страха. В нем нет боли. Он существует вне времени. Паразиты не видят его, потому что он холоден. Он — кристалл вечности.

Он повернулся ко мне.

— Я предлагаю вам не лечение. Я предлагаю вам трансмутацию. Я предлагаю вам убить в себе жертву и стать охотником. Или, точнее, стать крепостью, которую невозможно взять.

— Что я должен сделать? — спросил я, чувствуя, как холодок пробегает по спине.

— Вы должны умереть, — просто ответил Иероним. — Не физически, нет. Ваше тело останется, но мы изменим его суть. Мы остановим маятник вашего сердца. Мы заменим хаотичный ритм жизни на совершенную пульсацию механизма. Мы вычистим из вас память, привязанности, любовь и ненависть — все то, что служит пищей для тварей.

Он взял со стола предмет, похожий на золотого жука-скарабея с рубиновыми глазами.

— Это первый ключ, — сказал он. — Возьмите его. Если вы согласитесь, назад пути не будет. Вы потеряете свою человечность, но обретете бессмертие. Вы станете частью Святилища Тишины. Вы станете таким же, как я.

Я смотрел на золотого жука в его бледной руке. Разум кричал мне, что нужно бежать, что передо мной сумасшедший. Но душа... моя измученная, опустошенная душа тянулась к этому предложению. Перспектива избавиться от вечной боли бытия, от страха перед будущим, от унизительной зависимости от времени казалась мне невероятно соблазнительной.

Стать холодным. Стать спокойным. Стать вечным.

— Я согласен, — произнес я.

Иероним кивнул.

— Я знал это. Я видел вашу готовность в тот момент, когда вы вошли. Ваша пустота взывала ко мне.

Он вложил жука мне в ладонь. Металл был ледяным, он обжег кожу.

— Идемте, — сказал он, направляясь к тяжелой двери в глубине зала. — Лаборатория ждет. Сегодня ночью вы попрощаетесь со своим прошлым. Завтрашний рассвет вы встретите уже другими глазами.

Я пошел за ним, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть прожитых лет спадает с моих плеч, уступая место пугающей, но желанной легкости небытия. Дверь в лабораторию открылась, пахнуло холодом и металлом, и я шагнул в неизвестность, оставляя за спиной мир живых людей...

Глава 2

Лаборатория Иеронима располагалась глубоко под землей, в недрах скальной породы, на которой стоял дом. Мы спускались по бесконечной винтовой лестнице, выкованной из черного чугуна. Ступени гулко отзывались на каждый шаг, но звук этот был мертвым, лишенным эха, словно стены шахты жадно поглощали любые вибрации жизни. Воздух здесь был стерильным, лишенным запахов пыли и сырости, присущих обычным подвалам. Он пах озоном, электричеством и чем-то неуловимо металлическим, напоминающим вкус крови во рту.

С каждым витком спирали я чувствовал, как меняется мое восприятие. Реальность, оставшаяся наверху — с ее шумом, суетой, запахами осенней листвы и жареных каштанов, — становилась зыбкой, далекой, почти нереальной. Словно я погружался в глубокий сон или переходил границу между мирами. Мое тело становилось тяжелым, непослушным, а разум, напротив, прояснялся, избавляясь от мутной пелены повседневных забот.

Наконец лестница закончилась. Мы оказались в просторном зале со сводчатым потолком, напоминающим неф готического собора, но лишенным религиозной атрибутики. Здесь не было икон, алтарей или скамей для молящихся. Здесь царила религия чистой механики и холодной логики.

Стены зала были облицованы матовыми металлическими панелями, на которых мягко пульсировал голубоватый свет. Источник этого света был скрыт, казалось, что светятся сами стены. В центре помещения возвышался сложный аппарат, похожий на гигантский микроскоп или телескоп, направленный не в небо, а в точку фокуса на операционном кресле под ним. Аппарат состоял из множества линз, призм, зеркал и кристаллических трубок, соединенных серебряными проводами.

— Это Анализатор Эфира, — произнес Иероним. Его голос в этом зале звучал иначе — глубже, резонирующе, словно он говорил не ртом, а передавал мысли напрямую в мой мозг. — Он позволит нам увидеть то, что скрыто от глаз. Он покажет нам истинную картину вашего заражения.

Он жестом указал мне на кресло. Оно было массивным, обитым черной кожей, с фиксаторами для рук и ног и странным шлемом, свисающим сверху.

Я сел. Кожа была холодной. Иероним молча застегнул ремни на моих запястьях и лодыжках. Я не сопротивлялся. Страх исчез, уступив место фатализму. Я был пациентом, доверившимся хирургу, и теперь от меня ничего не зависело.

Иероним опустил мне на голову шлем. Он был тяжелым, металлический обод плотно сжал виски. Перед глазами опустилась система линз.

— Сейчас будет вспышка, — предупредил Иероним. — Не закрывайте глаза. Вы должны это увидеть.

Он повернул рубильник на панели управления.

Мир взорвался белым светом, который мгновенно сменился абсолютной темнотой. А затем из темноты начали проступать контуры. Но это были не привычные очертания предметов. Я видел энергетическую структуру реальности.

Стены зала исчезли. Вместо них я видел силовые линии земли, потоки магнитных полей, пронизывающие пространство. Я видел самого Иеронима — не как человека в сюртуке, а как сложный геометрический кристалл, светящийся ровным, холодным голубым светом. В нем не было хаоса, не было движения, кроме пульсации чистой энергии.

Затем я посмотрел на себя.

Зрелище было ужасающим. Мое энергетическое тело напоминало гниющий фрукт. Аура, которая должна была быть ровной и сияющей, была разорвана в клочья, покрыта серыми пятнами и дырами. И в этих дырах, и на поверхности моей души копошились Они.

Паразиты.

В спектре Анализатора они выглядели как полупрозрачные, желеобразные существа, похожие на пиявок или миног. Их тела пульсировали багровым и грязно-фиолетовым светом. Они ползали по мне, вгрызаясь в эфирную плоть, высасывая золотистую субстанцию жизни.

Я видел мелких личинок, облепивших мои руки и ноги. Они вызывали то чувство тяжести и скованности, которое я считал усталостью. Я видел более крупных особей, обвивших мою шею и затылок. Они погрузили свои хоботки в мой мозг, питаясь моими мыслями, внушая мне сомнения и страхи, чтобы получить ответный выброс эмоций.

Но самое страшное чудовище сидело у меня на груди.

Это был Доминант. Огромный, раздувшийся паразит, похожий на спрута. Он плотно присосался к сердечной чакре, запустив свои щупальца глубоко внутрь, оплетая само физическое сердце. Он пульсировал в такт моим ударам сердца, но с задержкой, создавая мучительный диссонанс.

Я видел, как он управляет мной. Вспышка тревоги? Это он сжал свои кольца. Прилив тоски? Это он впрыснул в меня свой яд, чтобы размягчить мою волю. Внезапная, беспричинная радость? Это он пощекотал нервные окончания, чтобы я выработал для него десерт.

Я был не человеком. Я был фермой. Я был кормушкой для стаи ненасытных упырей. Вся моя жизнь, все мои чувства, все, что я считал своим «Я», было лишь побочным продуктом их пиршества.

Осознание этого было сокрушительным. Меня охватила такая волна отвращения и ненависти к самому себе, к своей беспомощности и слепоте, что я закричал. Но крик застрял в горле, подавленный тяжестью шлема.

Иероним выключил аппарат. Видение исчезло, сменившись полумраком лаборатории. Он снял с меня шлем и освободил руки.

— Теперь вы понимаете? — спросил он тихо.

Я дрожал. Меня била крупная дрожь, зубы стучали.

— Снимите их с меня! — прохрипел я. — Убейте их! Выжгите! Я не хочу быть кормом!

— Просто так их не снять, — покачал головой Иероним. — Они срослись с вами. Если я попытаюсь оторвать Доминанта силой, вы умрете. Ваше сердце остановится от болевого шока. Мы должны действовать иначе. Мы должны сделать среду вашего организма непригодной для их жизни.

Он подошел к шкафу и достал оттуда ампулу с прозрачной, густой жидкостью и шприц с длинной иглой.

— Паразиты живут за счет тепла эмоций. Они не выносят холода безразличия. Мы начнем процесс заморозки вашей души. Эта сыворотка — «Lacryma Glacialis», Она блокирует эмоциональные центры мозга. Вы перестанете чувствовать страх, боль, радость. Вы станете спокойным, как зеркало озера зимой.

Он набрал жидкость в шприц.

— Это первый этап. Когда ваша аура остынет, мелкие паразиты отпадут сами. Им станет холодно и голодно. Но Доминант останется. Он будет бороться. Он будет пытаться разжечь в вас огонь, насылая галлюцинации и фантомные боли. Вы должны быть готовы.

— Колите, — сказал я, протягивая руку. — Я готов стать льдом.

Иероним нашел вену на моем локтевом сгибе. Игла вошла под кожу. Я почувствовал, как холодная жидкость вливается в кровь и начинает свое путешествие к сердцу и мозгу.

Сначала ничего не происходило. А потом меня накрыло.

Это было похоже на то, как если бы меня погрузили в ванну с ледяной водой. Холод сковал мышцы, проник в кости. Но это был не физический холод. Это был холод ментальный.

Мои мысли, которые до этого метались в панике, вдруг замедлились. Страх исчез. Отчаяние растворилось. Осталась только чистая, прозрачная ясность. Я посмотрел на Иеронима и не почувствовал к нему ни доверия, ни подозрения. Он был просто объектом. Функцией.

Я посмотрел на свою руку. Дрожь прекратилась.

— Работает, — констатировал я. Мой голос звучал ровно, без интонаций.

— Отлично, — кивнул Иероним. — Теперь отдыхайте. Сыворотка должна перестроить вашу нервную систему. Завтра мы приступим к главному — к операции на сердце. Доминант должен быть извлечен вместе с органом, к которому он прирос.

Он оставил меня одного в лаборатории, полулежащим в кресле. Я закрыл глаза, но сон не шел. Мне не нужен был сон. Мой мозг перешел в режим экономии энергии.

Внезапно я почувствовал движение в груди. Доминант проснулся. Он почувствовал холод. Он понял, что источник питания иссякает.

И началась атака.

Перед моим внутренним взором вспыхнули яркие, ослепительные образы. Я увидел лица родителей, давно умерших. Они плакали и тянули ко мне руки, умоляя не бросать их. Я увидел женщину, которую любил когда-то, обнаженную, зовущую меня в постель. Я почувствовал запах сирени, вкус вина, жар летнего солнца.

Тварь пыталась вызвать во мне отклик. Она била по самым чувствительным точкам памяти. Она пыталась заставить меня почувствовать жалость, вину, похоть — что угодно, лишь бы разогреть кровь.

Но я смотрел на эти картинки как на скучный фильм. Они были плоскими. Они не трогали меня.

«Это не моё, — думал я холодно. — Это архив. Это данные. Мне это не нужно».

Паразит бесновался. Он посылал волны фантомной боли. Мне казалось, что меня режут ножами, что я горю в огне. Но я отделил свое сознание от тела. «Боль — это просто сигнал нервной системы. Я могу его игнорировать».

Борьба продолжалась несколько часов. Тварь истощила свои силы. Она сжалась в комок, затаившись в глубине груди, дрожа от холода. Я победил в первом раунде.

Я открыл глаза. В лаборатории ничего не изменилось. Тот же ровный свет, та же тишина. Но я изменился необратимо. Я больше не был человеком, сотканным из противоречий. Я стал монолитом. Заготовкой для будущего механизма.

Я встал с кресла и подошел к зеркальной панели на стене. Из зеркала на меня смотрело лицо незнакомца. Бледное, с заострившимися чертами, с глазами, в которых застыла вечность.

Я был готов к операции. Я был готов вырезать из себя сердце, чтобы стать свободным.

Глава 3

Время перестало быть рекой, оно застыло, превратившись в прозрачный лед. Я провел в подземной лаборатории сутки, которые по моим ощущениям длились вечность и одновременно миг. Мое тело, напитанное «Lacryma Glacialis», больше не требовало пищи и сна. Я сидел неподвижно, наблюдая за игрой света на полированных гранях приборов, и чувствовал, как внутри меня устанавливается абсолютный, звенящий покой. Паразит в груди затих, обессиленный безуспешными попытками пробить ледяную броню моего безразличия. Он впал в анабиоз, свернувшись в тугой, злобный клубок вокруг моего обреченного сердца.

Наконец тяжелая дверь отворилась, и вошел Иероним. Он сменил свой сюртук на длинный кожаный фартук, напоминающий одеяние средневекового алхимика или мясника, но стерильно чистый. В руках он держал ларец из черного дерева, инкрустированный серебром.

— Час настал, — произнес он. Его голос звучал торжественно, как удар гонга. — Металл остыл, кристаллы заряжены. Мы приступаем к Великому Деланию.

Он поставил ларец на столик рядом с операционным столом и открыл крышку. Внутри, на подушке из черного бархата, лежало Оно.

Сердце.

Это был шедевр инженерного искусства, выходящий за грани человеческого понимания. Оно было размером с мой кулак, но казалось тяжелее. Каркас был выполнен из тусклого золота и платины, переплетающихся в сложнейший узор, повторяющий анатомию живого органа, но усовершенствованный, избавленный от хаоса плоти. Вместо мягких тканей и клапанов внутри вращались тончайшие шестеренки, пружины и маятники. В самом центре механизма, там, где у человека находится предсердие, сиял крупный рубин. Он не просто отражал свет — он пульсировал собственным внутренним огнем, ритмично загораясь и угасая.

— Это «Cor Aeternum», Сердце Вечности, — сказал Иероним, бережно касаясь механизма рукой в перчатке. — Оно не качает кровь. Оно генерирует хрональное поле. Оно создает вокруг вас кокон остановленного времени. С ним вы станете неуязвимы для паразитов. Они просто не смогут к вам прикоснуться, потому что вы будете существовать в другом измерении, в перпендикулярной реальности.

— Я готов, — ответил я, вставая и подходя к столу. Мой голос был ровным, лишенным страха. Страх остался в прошлой жизни.

— Ложитесь, — скомандовал Иероним. — Одежду снимите до пояса.

Я лег на жесткую поверхность стола. Металл холодил спину, но мне было все равно. Температура моего тела уже сравнялась с температурой окружающей среды.

Иероним склонился надо мной. В его руке сверкнул скальпель с лезвием из обсидиана.

— Я не буду использовать анестезию, — предупредил он. — Ваша нервная система уже блокирована сывороткой. Вы будете чувствовать прикосновения, давление, но не боль. Вы должны оставаться в сознании. В момент извлечения живого сердца Доминант проснется. Он поймет, что умирает. Он выбросит последний заряд ментальной энергии. Это будет шторм. Вы должны устоять. Вы должны смотреть на это как Наблюдатель. Если вы поддадитесь эмоциям, если вы испугаетесь — вы умрете, и механизм не запустится.

— Начинайте, — сказал я, глядя в потолок, где в отполированных пластинах отражалось мое бледное, спокойное лицо.

Иероним сделал разрез.

Я почувствовал, как расходится кожа, как лезвие прорезает мышцы. Это было странное ощущение — словно кто-то расстегивает тугую молнию на моей груди. Крови было мало — она стала густой и медленной. Иероним использовал зажимы, раздвигая ребра. Раздался сухой хруст, но он не вызвал во мне отвращения. Это был просто звук ломающегося материала.

И вот моя грудная клетка была открыта. В глубине, в окружении легких, билось мое старое, измученное сердце. Оно выглядело жалким — неровный, синюшный комок плоти. И на нем, словно опухоль, сидел Доминант.

Тварь почувствовала свет и воздух. Она зашевелилась. Черные щупальца судорожно сжались, пытаясь защитить свое жилище. И тут она поняла, что происходит.

Ментальный удар был чудовищной силы.

Меня выбросило из реальности. Я оказался посреди огненного океана. Я горел заживо. Я тонул в ледяной проруби. Я падал в бездну. В ушах стоял крик миллионов голосов. Это были голоса моих предков, голоса нерожденных детей, голоса всех жертв, которых сожрали паразиты за историю человечества.

Тварь показывала мне смерть. Она показывала мне разложение. Она показывала мне абсолютное одиночество.

«Ты умрешь! — вопила она в моем мозгу. — Ты станешь куском железа! Ты потеряешь душу! Остановись! Я дам тебе все! Я дам тебе власть! Я дам тебе наслаждение! Только не убивай меня!»

Я смотрел на этот хаос. Я видел огонь, но не чувствовал жара. Я слышал крики, но они были просто звуковыми волнами.

«Я — кристалл, — повторил я свою мантру. — Я — пустота. Тебя нет. Ты — иллюзия».

Моя воля была тверже алмаза. Атака твари разбилась о мою бесстрастность. Видения исчезли, сменившись четкой картиной лаборатории.

Иероним уже держал мое сердце в руке. Он сжал его, останавливая ритм.

Тварь издала последний беззвучный визг и обмякла, превращаясь в кусок мертвой слизи.

Наступила тьма. Мой мозг перестал получать кислород. Сознание начало меркнуть, сужаясь в крошечную точку. Это был момент перехода. Момент между жизнью и не-жизнью.

Иероним действовал молниеносно. Он вырвал орган из груди и швырнул его в металлический таз. Звук удара плоти о металл был последним звуком старого мира.

Затем он взял золотой механизм и опустил его в зияющую рану.

Я почувствовал холодную тяжесть «Cor Aeternum». Оно встало на место идеально, словно было создано именно для этой полости. Иероним начал соединять сосуды. Его движения были размыты от скорости.

Щелчок. Фиксаторы закрепили механизм на ребрах.

Иероним взял специальный ключ и вставил его в отверстие на корпусе сердца.

Поворот. Тишина. Еще поворот.

Внутри моей груди что-то дрогнуло. Пружина натянулась. Шестеренка сдвинулась с места, цепляя зубцами соседнюю.

Первый удар.

Это был не мягкий толчок живой мышцы. Это был резкий, мощный импульс. Он прошел по всему телу, как электрический разряд.

Второй удар.

Рубин вспыхнул. Энергия, накопленная в кристалле, хлынула в мои вены. Это была не кровь. Это был жидкий свет, холодный огонь вечности. Он заполнил артерии, капилляры, проник в каждую клетку, вытесняя остатки человеческой природы.

Мое сознание вернулось рывком. Я открыл глаза.

Мир изменился. Цвета стали невообразимо яркими, но холодными. Я видел структуру металла на стенах. Я видел движение пылинок. Я слышал, как работает механизм внутри меня.

Ритм был совершенным. Он не зависел от эмоций. Он был константой.

Я сел. Рана на груди затянулась мгновенно под воздействием регенеративного поля сердца. Остался лишь тонкий шрам в виде линии, пересекающей грудь.

Я посмотрел на таз, где лежало мое старое сердце. Оно уже начало разлагаться, чернеть, истекать гнилью. Рядом с ним валялся мертвый Доминант, похожий на кусок сгоревшей резины.

— Встаньте, — сказал Иероним. Он смотрел на меня с гордостью творца. — Теперь вы один из нас. Вы — Часовщик.

Я спустил ноги на пол и встал. Гравитация больше не давила на меня. Я чувствовал себя легким, почти невесомым, словно мое тело было сделано из полого металла. Сила переполняла меня — спокойная, бесконечная мощь.

— Как вы себя чувствуете? — спросил он.

— Я функционирую, — ответил я. Мой голос стал глубже, в нем появились металлические обертоны. — Я вижу цель.

— Прекрасно, — кивнул Иероним. — Ваше обучение закончено. Теперь начинается ваша работа.

Он подошел к шкафу и достал длинный черный плащ с глубоким капюшоном и пару перчаток.

— Наденьте это. Мы выходим на охоту. Город кишит паразитами. Они чувствуют, что баланс сил изменился. Они напуганы. Но их много, а нас только двое.

Я оделся. Ткань плаща скрыла мою фигуру, превратив меня в безликую тень. Я надел перчатки, скрывая бледные, холодные руки.

— Каков план? — спросил я.

— Мы пойдем к Сердцу Города, — ответил Иероним. — К Карлову мосту. Там находится главный узел, через который паразиты перекачивают украденное время в свой Кокон на орбите. Мы должны разрушить этот канал.

— Мы убьем их всех? — спросил я без жалости.

— Мы освободим их жертв, — поправил Иероним. — А паразиты... они умрут от голода. Или сгорят в огне очищения.

Он направился к выходу из лаборатории.

— Идемте, брат мой. Ночь ждет нас. И это будет самая долгая ночь в истории Праги.

Я пошел за ним. Мое новое сердце отсчитывало секунды новой эры. Я не чувствовал сомнений. Я был оружием. Я был законом. Я был неизбежностью.

Мы поднялись по лестнице и вышли из дома в тупик. Ночной воздух ударил в лицо, но я не почувствовал холода. Я посмотрел на небо. Тучи разошлись, и над городом висела полная Луна.

Теперь я видел ее истинный облик. Это была не планета. Это был гигантский паразит, Кокон, пульсирующий болезненным желтым светом. От него к земле тянулись мириады нитей.

Я чувствовал к нему лишь холодную, расчетливую враждебность. Как антивирус чувствует вирус.

Мы двинулись по узким улицам к реке. Город спал, не ведая, что его судьба уже решена. Тни двух фигур скользили по стенам домов, не издавая ни звука. Смерть и Время вышли на прогулку, и никто не мог встать у них на пути.

Глава 4

Мы вышли из тупика, где стоял дом Иеронима, и погрузились в лабиринт ночной Праги. Город встретил нас не привычным шумом поздних гуляк или стуком колес, а плотным, ватным безмолвием, которое бывает только в склепах или на дне глубокого океана. Мое новое, механическое восприятие перестраивало картину мира на ходу: каменные стены домов стали полупрозрачными, сквозь них просвечивали скелеты балок и перекрытий, а мостовая под ногами виделась не брусчаткой, а сложной сеткой силовых линий, удерживающих материю от распада.

Я шел рядом с Иеронимом, и наши фигуры, закутанные в черные плащи, скользили сквозь туман, не тревожа его клубов. Я заметил странную особенность: мы не отбрасывали теней. Свет газовых фонарей проходил сквозь нас, не встречая препятствий, словно мы сами стали частью этого призрачного света, излучением иной частоты. Это открытие не вызвало во мне удивления — мой эмоциональный спектр был урезан до холодной констатации фактов. Я был инструментом, и у инструментов не бывает теней.

Мы двигались к реке. Путь наш лежал через Карлову улицу, извивающуюся, как старая змея. Вокруг нас, в домах с темными окнами, спали тысячи людей. Но для моего взора они не спали. Я видел их ауры — тусклые, мерцающие огоньки, едва теплящиеся под гнетом чудовищного давления.

Над крышами, над шпилями, над всем городом висела невидимая для обычных глаз, но ослепительно ясная для меня паутина. Мириады тончайших серебристых нитей поднимались от каждого спящего человека, уходя вертикально вверх, в черное небо. По этим нитям, пульсируя, текла золотистая субстанция — время. Жизненная сила выкачивалась из города с промышленной эффективностью. Прага была гигантским резервуаром, подключенным к насосу, работающему где-то там, в стратосфере.

Иероним шел впереди, его походка была решительной и неотвратимой. Он не смотрел по сторонам, его цель была ясна и единственна. Он напоминал хирурга, идущего в операционную, где лежит безнадежный пациент.

— Смотрите, — произнес он, не замедляя шага. — Видите, как густо они сидят сегодня? Жатва в самом разгаре.

Я поднял глаза. На карнизах домов, на водосточных трубах, на фонарных столбах сидели Стражи Роя. Это были не те аморфные личинки, что я видел в лаборатории. Это были взрослые особи — сгустки концентрированного мрака, принявшие формы горгулий и химер. Они наблюдали за потоком энергии, охраняя его. Их фасеточные глаза, горящие тусклым багровым светом, следили за каждым движением внизу.

Но нас они не видели. Мы, лишенные теплого излучения жизни, были для них пустым местом, прорехами в пространстве. Мы проходили мимо чудовищ, способных свести с ума одним своим видом, и они даже не поворачивали голов в нашу сторону. Мое сердце — золотой механизм в груди — отсчитывало секунды с безупречной точностью, создавая вокруг меня поле абсолютного хронального нуля.

Мы вышли на набережную. Влтава лежала перед нами черным, маслянистым зеркалом, в котором не отражались звезды. Река казалась мертвой, остановленной в своем течении.

Впереди, перекинувшись через бездну вод, горбатился Карлов мост. В эту ночь он выглядел не творением рук человеческих, а естественным продолжением скалы, мостом, соединяющим мир живых и мир мертвых. Статуи святых вдоль парапетов казались стражами, окаменевшими от ужаса перед тем, что происходило в небесах.

А в небесах происходило нечто страшное.

Луна, полная и болезненно-яркая, висела прямо над мостом. Теперь я видел ее без прикрас. Это не был камень. Это был Кокон. Гигантский, раздувшийся от сытости организм, сплетенный из миллиардов украденных судеб. Его поверхность шевелилась, по ней пробегали волны судорог. Он был центром паутины, сердцем паразитической системы.

Толстый, сияющий столб энергии — магистральный канал — соединял Кокон с серединой моста. Именно там, у статуи Яна Непомуцкого, находилась точка входа. Место пробоя.

— Мы пришли, — сказал Иероним, ступая на брусчатку моста. — Здесь находится артерия. Мы перережем ее.

Мы шли по мосту. Ветер здесь был сильнее, он рвал полы наших плащей, пытаясь остановить, но мы были тяжелее ветра. Мы несли в себе вес вечности.

Когда мы приблизились к статуе святого с пятью звездами над головой, я почувствовал давление. Воздух здесь был наэлектризован до предела. Энергия, уходящая вверх, гудела, создавая вибрацию, от которой дрожали зубы. Это был гул высоковольтной линии, только напряжение здесь измерялось не в вольтах, а в годах и столетиях.

Иероним остановился и повернулся ко мне. Его лицо, освещенное призрачным светом Кокона, было лицом фанатика, увидевшего свой рай.

— Вы понимаете, что мы сейчас сделаем? — спросил он. — Мы не просто убьем паразитов. Мы остановим Колесо.

— О чем вы? — спросил я. В моей груди, в механизме сердца, что-то щелкнуло, словно предохранитель.

— Убить паразитов недостаточно, — объяснил Иероним, и его голос зазвучал с проповеднической страстью. — Они придут снова. Пока течет время, пока люди рождаются, стареют и умирают, всегда найдутся те, кто будет этим питаться. Гниль порождает мух. Единственный способ победить окончательно — это убрать причину гниения.

Он поднял руки к небу, словно обнимая невидимый купол.

— Мы заморозим этот город. Мы превратим Прагу в Кристалл. Мы запустим цепную реакцию стазиса. Время остановится не только для нас, но и для всех. Люди застынут в том моменте, в котором они находятся сейчас. Никто больше не умрет. Никто не состарится. Никто не испытает боли утраты. Это будет вечный музей совершенства. Святилище Тишины размером с город.

Я смотрел на него, и холод внутри меня стал еще холоднее.

— Вы хотите превратить их в статуи? — спросил я. — В живых мертвецов?

— Я хочу подарить им бессмертие! — воскликнул Иероним. — Разве не об этом они молятся? Разве не этого ищут алхимики? Вечный момент! «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» — помните? Мы исполним эту мечту. Паразиты умрут от голода, потому что лед несъедобен. А люди... люди станут вечными.

Он достал из складок плаща предмет, который я уже видел в лаборатории, но не понимал его назначения. Это был жезл из черного кристалла, внутри которого клубилась абсолютная тьма.

— Это «Нигредо», — сказал он благоговейно. — Семя небытия. Мы бросим его в канал. Оно поднимется в Кокон и превратит его в Черное Солнце. Оно начнет излучать волны стазиса. К рассвету мир будет очищен от движения.

Я стоял неподвижно, переваривая услышанное. Мой механический разум, лишенный эмоций, просчитывал варианты.

Логика Иеронима была безупречна. Если цель — устранить страдание и смерть, то остановка жизни есть идеальное решение. Нет жизни — нет смерти. Нет движения — нет трения. Нет времени — нет распада.

Это было уравнение, которое сходилось.

Но в моем новом сердце, в том самом рубине, который питал меня энергией, возникла погрешность. Ошибка в вычислениях.

Я вспомнил лицо той девушки, которое пытался показать мне паразит. Я вспомнил вкус вина. Я вспомнил боль.

Боль была неприятна. Но она была индикатором изменений. Если убрать боль, уберется и радость. Если убрать смерть, исчезнет и рождение.

Мир Иеронима был миром идеальной геометрии. Но это был мертвый мир.

— Это неправильно, — произнес я.

Иероним замер. Он медленно опустил руки и посмотрел на меня. Его синие линзы сверлили меня насквозь.

— Что ты сказал? — его голос стал тихим и опасным.

— Я сказал, что в твоем уравнении ошибка, — ответил я спокойно. — Ты путаешь спасение с консервацией. Ты хочешь сделать из них экспонаты. Но смысл жизни не в том, чтобы длиться вечно. Смысл в том, чтобы течь.

— Ты смеешь спорить со мной? — Иероним сделал шаг ко мне. — Ты, мое создание? Ты, кусок металла, который я оживил? Ты мыслишь категориями мяса, от которого я тебя избавил!

— Я мыслю категориями целесообразности, — парировал я. — Уничтожение объекта спасения ради его спасения — это абсурд.

— Ты заражен! — прошипел Иероним. — Доминант оставил в тебе след! Ты слаб! Но ничего. Я исправлю ошибку. Я сделаю это сам.

Он развернулся и пошел к парапету, занося руку с черным кристаллом для броска. Он собирался швырнуть «Нигредо» в энергетический столб, уходящий в небо.

Я понял, что время для дискуссий закончилось. Мое сердце переключило режим. Обороты маховика выросли до предела. Энергия, циркулирующая во мне, требовала выхода.

Я не мог позволить ему остановить мир. Но я и не мог позволить паразитам продолжать пир.

Был третий вариант. Вариант, который не предусмотрел Иероним в своей гордыне.

Вместо того чтобы замораживать канал, его нужно было перегрузить. Взорвать изнутри избытком энергии. Не тьмой, а светом. Не холодом, а жаром.

Это уничтожит Кокон. Время, накопленное там, вернется. Это будет хаос. Это будет потоп. Но это будет жизнь.

— Стой! — крикнул я, и мой голос, усиленный механическими легкими, раскатился над рекой подобно грому.

Иероним обернулся, его лицо исказилось от ярости. Он увидел, что я не просто стою. Я сиял.

Моя кожа светилась изнутри золотым светом. Рубин в моей груди прожигал ткань плаща. Я разгонял свой внутренний реактор, снимая все ограничители.

— Ты сгоришь! — крикнул Иероним, понимая, что я делаю. — Твой механизм не выдержит! Ты расплавишься!

— Я знаю, — ответил я. — Но лед тронется.

Иероним бросил кристалл на брусчатку — он разбился с жалобным звоном, выпустив облачко черного дыма, которое тут же рассеялось, — и выхватил из рукавов два длинных стилета.

— Я разберу тебя на запчасти, неблагодарная кукла! — взревел он и бросился на меня.

Бой двух Часовщиков на мосту над мертвой рекой начался. Это была не драка людей. Это было столкновение двух философий, двух форм бессмертия, облеченных в металл и ярость.

Глава 5

Схватка была короткой, но сокрушительной. Иероним был опытнее, его движения были отточены веками, а его тело скрывало в себе множество смертоносных секретов. Лезвия, вылетающие из рукавов, пружинные механизмы, усиливающие удары, — он был живым оружием. Но он был стар. Его металл устал, его пружины накопили микроскопические трещины. Я же был новым, созданным на пике его мастерства, и во мне горел огонь самопожертвования, которого он был лишен.

Он наносил удары с точностью метронома, пытаясь поразить уязвимые узлы моего тела, перерезать гидравлику, пробить защиту сердца. Я парировал его выпады не ловкостью, а грубой, неостановимой мощью перегретого реактора. Моя кожа раскалилась, воздух вокруг меня дрожал, искажая пространство. Когда он ударил меня стилетом в плечо, лезвие не вошло в плоть — оно оплавилось, встретившись с моей аурой жара.

Иероним зарычал — звук скрежещущих шестеренок. Он понял, что проигрывает в силе. Он попытался отступить, перегруппироваться, использовать хитрость, но я не дал ему шанса. Я перехватил его руку, сжимающую второй стилет. Мои пальцы, превратившиеся в тиски, сомкнулись на его запястье. Я слышал, как ломается его искусственный скелет, как сминается металл под кожей.

— Ты убиваешь нас обоих! — прохрипел он, глядя мне в лицо своими синими линзами, за которыми теперь плескался не холодный расчет, а страх. Страх того, кто считал себя вечным, перед лицом неизбежного конца.

— Я убиваю только прошлое, — ответил я. Мой голос звучал как гул пламени в печи.

Я поднял его над головой. Он был тяжелым, но для меня в тот момент он весил не больше куклы. Он бился в моих руках, царапал мою раскаленную броню, но это было бесполезно.

Я подошел к парапету моста. Внизу, в черной бездне, текла мертвая Влтава.

— Твое время истекло, Учитель, — произнес я и разжал руки.

Иероним рухнул вниз. Он падал молча, без крика. Всплеск был тяжелым, словно в воду бросили мешок с камнями. Вода сомкнулась над ним, поглотив его тайны и его амбиции. Река приняла своего самопровозглашенного властелина.

Я остался один.

Один на мосту, под давящим взглядом больной Луны. Путь был свободен.

Я повернулся к статуе Яна Непомуцкого. Столб энергии, уходящий в небо, гудел все громче. Он чувствовал угрозу. Паразиты, висевшие на нем, заволновались. Рой почувствовал смерть одного из Часовщиков. Небо начало темнеть, словно чернила пролились в воду.

Я знал, что у меня мало времени. Стражи Роя уже спускались. Я видел их тени, скользящие по облакам. Они шли убить меня.

Я вскочил на парапет. Ветер рвал мой плащ, который уже начал дымиться от жара моего тела.

Я закрыл глаза и обратился внутрь себя. К своему золотому сердцу.

«Давай, — приказал я ему. — Все, что есть. До последней капли. Сожги предохранители. Расплавь контуры. Мы идем ва-банк».

Механизм отозвался. Рубин вспыхнул. Я почувствовал, как внутри меня открываются шлюзы, которые не должны были открываться никогда. Энергия, рассчитанная на столетия работы, высвобождалась за секунды.

Боль была чудовищной. Мои внутренности плавились. Мои кости превращались в жидкость. Но я стоял. Я был не телом. Я был проводником.

Я поднял руки к небу, ладонями к Кокону.

— Получайте! — крикнул я, и этот крик был не звуком, а импульсом чистой воли.

Из моих рук вырвались два луча света. Ослепительно белого, нестерпимо яркого света. Это была концентрированная жизнь. Это была любовь, ненависть, боль, радость — все то, что Иероним пытался стереть, но что я сохранил в самой структуре своего существа.

Лучи ударили в энергетический канал.

Реакция была мгновенной. Столб энергии, по которому паразиты качали время, не выдержал перегрузки. Он вспыхнул, меняя цвет с болезненно-желтого на яростно-белый.

Свет понесся вверх, к Кокону, быстрее молнии.

Я видел, как Стражи Роя, пытавшиеся перехватить луч, сгорали в нем, как мошкара в костре. Их тела распадались на атомы, не успев даже коснуться меня.

Удар достиг цели.

Кокон содрогнулся. Небесное тело пошло трещинами. Оболочка, сплетенная из ворованной вечности, лопнула.

Взрыв был беззвучным, но он сотряс основы мироздания. Небо над Прагой раскололось. Тьма была разорвана в клочья.

И начался дождь.

Сначала это были просто искры. Но затем они превратились в поток. С неба, из умирающего Кокона, на землю хлынуло золото. Жидкое, сияющее время. Миллионы лет, украденные у человечества, возвращались домой.

Я стоял на парапете, уже не чувствуя ног. Я распадался. Мое тело превращалось в свет. Но я видел.

Я видел, как золотые капли падают на город.

Капля упала на статую святого. Камень впитал свет. Лик святого, стертый ветрами, вдруг прояснился, обрел четкость. Мертвый камень потеплел.

Капли падали на крыши, на брусчатку, на деревья. Старая липа на острове Кампа, стоявшая сухой уже десять лет, вдруг задрожала. На ее ветвях, прямо на глазах, начали набухать почки. Зеленые, клейкие листья прорывались сквозь кору, приветствуя новую жизнь посреди осени.

Капли падали на окна домов. Сквозь стекла я видел, как свет проникает в комнаты, где спали люди.

Спящие начали просыпаться. Не с тяжелой головой и чувством безысходности, как обычно. Они просыпались с ощущением невероятной легкости.

Старик в богадельне открыл глаза и почувствовал, что боль в суставах, мучившая его годами, исчезла. Он встал с кровати, его спина выпрямилась. Он посмотрел на свои руки — кожа разгладилась, пигментные пятна исчезли. Он засмеялся, и смех его был молодым и звонким.

Влюбленные, поссорившиеся накануне и заснувшие спиной друг к другу, проснулись в объятиях. Обиды, казавшиеся смертельными, растворились. Они смотрели друг на друга и видели не привычку и усталость, а ту самую искру, которая когда-то соединила их.

Больные в госпиталях чувствовали прилив сил. Раны затягивались. Жар спадал. Смерть, уже стоявшая у изголовья, отступала, шипя от ожогов золотым светом.

Город молодел. Прага сбрасывала с себя серую шкуру веков. Краски становились ярче. Воздух — чище.

Я посмотрел на реку. Влтава больше не была черной. Она сияла, отражая золотой дождь. Она текла мощно и весело, смывая грязь и тину.

Мое сердце сделало последний удар. Рубин треснул, отдав последнюю каплю энергии.

Механизм остановился.

Но я не умер. Я просто перестал быть формой. Я стал содержанием.

Мое сознание расширилось, охватывая весь город. Я чувствовал каждого человека. Я был в каждом ударе сердца, в каждом вздохе, в каждом поцелуе.

Я стал временем. Но не тем, что убивает. А тем, что дарит.

Свободным временем.

Я растворялся в рассвете. Солнце вставало над горизонтом — настоящее, живое солнце, пробившееся сквозь тучи. Его лучи смешивались с золотым дождем, создавая радугу над Карловым мостом.

Где-то далеко зазвонили колокола. Сначала один, робко и неуверенно. Потом другой. И вот уже сотни колоколов Праги звонили, приветствуя утро новой эры.

Это был не похоронный звон. Это был гимн.

Я улыбнулся — не губами, которых уже не было, а самой сутью своего бытия.

Я выполнил свою миссию. Я не заморозил мир, как хотел Иероним. Я его разморозил.

Маятник не остановился. Он просто начал новый отсчет.

Отсчет Счастья.