Растворение в безмолвии

Глава 1

Декабрь в Южном полушарии — это лето, но лето странное, тревожное, пропитанное запахом пыли пампы и гниющими водорослями Рио-де-ла-Плата. Буэнос-Айрес, город серебра и танго, плавился под солнцем, но здесь, в порту, жара смешивалась с угольной гарью и тяжелым духом мазута.

«Копенгаген» стоял у причала, возвышаясь над портовой суетой как пришелец из иного, более чистого и сурового мира. Пять его мачт, устремленных в белесое небо, казались струнами гигантской арфы, на которой ветер играл свою бесконечную симфонию. Это было совершенство инженерной мысли: стальной корпус, окрашенный в благородный черный цвет с белой полосой (фальшпорты, дань традиции), вспомогательный дизель, новейшая радиостанция. Дания вложила в этот корабль всю свою душу, всю свою веру в то, что век паруса еще не окончен, что красота и функциональность могут идти рука об руку.

Но в тот день, 14 декабря 1928 года, «Копенгаген» выглядел не гордым лебедем, а, скорее, нахохлившейся птицей перед бурей.

На борту царила напряженная тишина, нарушаемая лишь скрипом лебедок и отрывистыми командами боцмана. Кадеты — шестьдесят юношей, цвет датской нации — заканчивали последние приготовления к отходу. Они были загорелыми, возмужавшими после перехода через Атлантику, но в их движениях сквозила какая-то нервозность, несвойственная им раньше. Они то и дело бросали взгляды на ватерлинию судна.

Судно сидело высоко. Слишком высоко.

В трюмах «Копенгагена» не было груза. Коммерческая логика диктовала свои жестокие законы: в Аргентину они привезли цемент, но обратного фрахта не нашлось. Зерно ждало их в Австралии. Поэтому им предстояло совершить один из самых опасных переходов в мире — через «ревущие сороковые» широты Южной Атлантики и Индийского океана — в балласте.

Вместо тысяч тонн полезного груза, который прижимал бы судно к воде, давая ему устойчивость и инерцию, в трюмах лежал песок. Семьсот тонн речного песка и четыре тысячи тонн воды в балластных цистернах. Этого было достаточно по расчетам, но мало по ощущениям. Корабль был легок, как пробка. Он реагировал на каждое дуновение ветра, на каждую волну, проходящую мимо по реке, вздрагивая и покачиваясь с пугающей амплитудой.

Капитан Ханс Андерсен стоял на мостике, глядя на мутную воду Ла-Платы. Это был человек, чье лицо казалось высеченным из гранита — суровое, неподвижное, с глубокими складками у рта. Он не любил этот рейс. Он не любил идти пустым. Моряки знают: судно без груза — это судно без души, игрушка для ветра.

Андерсен помнил свой разговор с агентом компании.

— Капитан, мы не можем ждать, — говорил агент, вытирая потный лоб платком. — Зерно в Австралии уже законтрактовано. Вы должны идти. Балласта хватит. «Копенгаген» — лучшее судно в мире, оно выдержит все.

«Лучшее судно», — подумал Андерсен, сжимая поручень. Да, оно было лучшим. Но океан не уважает титулы. Океан уважает только тяжесть и благоразумие.

— Лоцман на борту, сэр, — доложил старпом, прерывая его размышления.

— Отдать швартовы, — голос капитана был ровным, лишенным эмоций.

Канаты плюхнулись в воду. Буксиры потянули черную громаду от стенки. Между бортом и причалом начала расти полоса мутной воды. На берегу стояло несколько человек — сотрудники консульства, случайные зеваки. Они махали руками, но с борта им отвечали вяло. Кадеты чувствовали: это прощание отличается от того, что было в Дании. Там была надежда. Здесь была неизвестность.

«Копенгаген» медленно разворачивался носом к выходу в океан. Дизель глухо рокотал в недрах корпуса, помогая маневрам, но этот звук казался чужеродным в тишине реки.

Пока они шли по фарватеру Ла-Платы, судно вело себя нервно. Даже здесь, в относительной защите устья, оно кренилось от порывов ветра сильнее обычного. Песок в трюмах лежал мертвым грузом, но он был сыпучим. Если судно накренится слишком сильно... если песок сместится...

Андерсен гнал от себя эти мысли. Он проверял крепления балласта лично. Доски, распорки, мешки — все было сделано на совесть. Но страх, липкий и холодный, уже поселился где-то в желудке.

К вечеру берега Аргентины превратились в тонкую полоску на горизонте. Солнце садилось в багровые тучи, окрашивая воду в цвет запекшейся крови. Ветер усиливался.

— Поставить марсели и брамсели! — скомандовал Андерсен. — Курс восток-юго-восток.

Паруса захлопали, наполняясь ветром. «Копенгаген» вздрогнул, словно просыпаясь, и накренился на левый борт. Крен был резким, быстрым. Судно не "отыгрывало" волну плавно, оно заваливалось.

Кадеты, работавшие на реях, почувствовали это первыми. На высоте сорока метров амплитуда качки была чудовищной. Их швыряло из стороны в сторону, горизонт плясал бешеным танцем.

— Держись! — крикнул один из парней своему соседу, когда нога того соскользнула с перта.

Они справились. Паруса были поставлены. Пять мачт оделись в белое. Корабль набрал ход, разрезая волны своим острым форштевнем. Он был прекрасен в этом беге, стремителен и мощен. Но это была красота зверя, загнанного в угол.

Ночь опустилась на Атлантику внезапно, как занавес. Огни Буэнос-Айреса исчезли. Остался только шум воды, свист ветра в такелаже и бесконечная, черная пустота впереди.

В радиорубке дежурный радист отбивал морзянку — прощальное сообщение агенту: «Вышли в море. Все в порядке». Точки и тире улетали в эфир, тонкие нити, связывающие их с миром людей. Но чем дальше они уходили на восток, тем тоньше становилась эта нить.

Капитан Андерсен остался на мостике. Он смотрел на компас, потом на темный горизонт. Туда, где их ждали «ревущие сороковые». Туда, где океан не знает жалости, а айсберги дрейфуют как белые призраки, невидимые радарами, которых еще не изобрели.

Он достал трубку, набил ее табаком, но не закурил.

— Помоги нам Бог, — прошептал он в темноту. — И держи этот чертов песок на месте.

«Копенгаген» уходил в ночь, оставляя за собой широкий пенный след, который мгновенно исчезал, поглощаемый океаном. Это было начало конца. Путешествие в небытие началось.

Глава 2

Океан встретил их обманчивым спокойствием, словно хищник, который затаился в высокой траве, наблюдая за жертвой, прежде чем нанести удар. Первые дни пути «Копенгаген» шел хорошим ходом, подгоняемый попутными ветрами, которые дули с пампы. Паруса на всех пяти мачтах были полны, их тугие животы ловили каждый вздох атмосферы, и судно, казалось, летело над водой, едва касаясь гребней килем.

Но это легкое скольжение было иллюзией безопасности, которую каждый на борту ощущал кожей. Опытные матросы хмурились, глядя на то, как судно реагирует на волну. Оно было слишком "живым", слишком вертким. Там, где груженый корабль пробивал бы воду массой, «Копенгаген» всплывал, как пустая бочка, и тут же заваливался на борт от малейшего порыва ветра. Этот валкий, нервный ход изматывал экипаж. Невозможно было привыкнуть к ритму качки, потому что ритма не было — были внезапные рывки, провалы и резкие подъемы.

Жизнь на борту вошла в рутину, но эта рутина была пропитана напряжением. Кадеты, которые еще недавно смеялись в порту Буэнос-Айреса, теперь стали серьезнее. Их лица, обветренные и покрытые соленой коркой, приобрели выражение сосредоточенности. Обучение продолжалось: они вязали узлы, драили палубу, учили навигацию, но теперь в каждом действии сквозил фатализм. Они понимали, что находятся в металлической скорлупе посреди самой большой пустыни на Земле — водной пустыни.

Гигантские просторы Южной Атлантики давили на психику. День за днем вокруг была только вода — серая, свинцовая, бесконечная. Небо сливалось с горизонтом в единую мутную стену. Солнце появлялось редко, вися бледным диском среди рваных облаков. Здесь не было птиц, не было других кораблей. Только ветер, волны и скрип рангоута.

В этом безмолвии радиорубка стала сердцем корабля, его единственной пуповиной, связывающей с человечеством. Она располагалась в надстройке на корме, маленькая комната, заполненная запахом озона, нагретого металла и табака. Здесь, в полумраке, освещенном лишь свечением ламп передатчика, сидел радист. Он слушал эфир — этот океан звуков, полный треска атмосферных разрядов, далеких голосов и морзянки.

21 декабря. Неделя пути. «Копенгаген» находился примерно в тысяче миль от ближайшей земли. Это была точка невозврата. Дальше лежали только воды, ведущие к мысу Доброй Надежды и Австралии, воды, где шторма гуляют неделями, не встречая препятствий.

Вечером радист надел наушники. Эфир был полон помех — статических разрядов, предвещающих ухудшение погоды. Где-то далеко, за горизонтом, формировался циклон. Сквозь треск ему удалось поймать сигнал. Это был норвежский пароход «Сити оф Окленд», шедший встречным курсом, но гораздо южнее.

— C-O-P-E-N-H-A-G-E-N, — отстучал радист позывные.

Ответ пришел слабый, едва различимый, словно шепот призрака. Норвежцы спрашивали о погоде и курсе.

Радист посмотрел на листок с данными, переданный капитаном Андерсеном.

— Все в порядке, — отбил он. — Идем под парусами. Погода портится, барометр падает. Привет всем.

Это было рутинное сообщение. Обычный обмен любезностями между двумя одинокими путниками в ночи. Никто не знал, что эти точки и тире станут последними словами, которые «Копенгаген» скажет миру.

Радист снял наушники и потер уставшие глаза. Лампы передатчика медленно гасли, остывая. В рубке стало тихо. Снаружи выл ветер, усиливаясь с каждой минутой. Судно сильно накренилось, и карандаш покатился по столу, упав на пол. Радист наклонился, чтобы поднять его, и в этот момент ощутил странную вибрацию палубы. Не обычную дрожь от работы дизеля или удара волны, а что-то более глубокое, резонирующее. Словно сам стальной скелет корабля стонал от напряжения.

Он вышел на палубу вдохнуть свежего воздуха. Ночь была черной, хоть глаз выколи. Пять мачт уходили в небо невидимыми столпами, и лишь гул ветра в вантах говорил об их присутствии. Океан дышал тяжело, с хрипом. Волны не были видны, но их присутствие ощущалось как движение гигантских мышц под черной кожей воды.

Радист посмотрел на антенну, натянутую между мачтами. Тонкая проволока, вибрирующая на ветру. Хрупкая нить. Если она оборвется... если мачты не выдержат... они останутся немыми. Глухими и немыми в центре шторма.

Он вернулся в рубку, чувствуя, как холод проникает под куртку. Ему вдруг захотелось снова включить передатчик, отстучать еще что-нибудь, просто чтобы услышать ответ, любой ответ, подтверждающий, что они не одни во Вселенной. Но он сдержался. Устав не велел тратить энергию аккумуляторов попусту.

В каюте капитана Андерсен тоже не спал. Он сидел над картой, прижав ее локтями, чтобы не сползла при качке. Линии изобар сгущались. Циклон шел прямо на них. И не просто циклон — настоящий шторм южных широт.

Андерсен знал: радиомолчание уже наступило. Даже если передатчик исправен, в такую погоду, с такими атмосферными помехами, их сигнал никто не услышит. Они вышли из зоны уверенного приема. Теперь они были сами по себе.

— Держись, старик, — прошептал он, обращаясь к кораблю, как к живому существу. — Только держись.

Судно провалилось в очередную яму между волнами, и капитан почувствовал, как сердце уходит в пятки. «Копенгаген» выпрямлялся неохотно, с ленцой. Балласт. Проклятый песок.

Снаружи, в темноте, океан начал свою работу. Волны становились выше, ветер крепчал, срывая пену с гребней. Мир сузился до размеров палубы, заливаемой водой. Все, что было за леерами, перестало существовать. Осталась только стихия и маленькая стальная скорлупка с шестьюдесятью человеческими душами, плывущая в никуда, отрезанная от мира стеной радиомолчания и надвигающегося шторма.

Глава 3

Шторм не стал разрядкой напряжения, он лишь сменил декорации. После суток беспрерывной болтанки, когда ветер рвал паруса, а волны методично избивали борта, ветер внезапно стих. Но это была не та благословенная тишина, что приносит облегчение, а мертвая, ватная тишина, в которой слышно, как стынет кровь. Температура воздуха рухнула. Если еще вчера на палубе можно было стоять в свитере, то теперь холод пробирал до костей даже сквозь прорезиненные плащи и шерстяное белье.

«Копенгаген» вошел в зону антарктической конвергенции.

Океан изменился. Вода потеряла свой свинцовый, штормовой оттенок и стала черной, густой, маслянистой. Волны улеглись, сменившись длинной, почти незаметной зыбью, от которой судно покачивалось медленно и сонно, словно в трансе. Но самым страшным был туман.

Он появился ниоткуда, словно выдох самого океана. Плотный, молочно-белый, осязаемый. Он окутал корабль, скрыв горизонт, скрыв небо, скрыв даже верхушки мачт. Видимость упала до длины вытянутой руки. Кадеты, стоящие на вахте на баке, не видели кормовой надстройки. Пять мачт превратились в призрачные тени, уходящие в никуда.

Звуки изменились. Обычные шумы корабля — скрип такелажа, плеск воды, гул дизеля — стали глухими, ватными, словно корабль плыл не по воде, а в облаке. Любой громкий звук — удар колокола, крик чайки (которых здесь не было) — казался кощунством.

— Впередсмотрящие! — голос капитана Андерсена, усиленный мегафоном, звучал плоско и глухо. 

— Удвоить внимание! Глаз не спускать с воды!

Андерсен знал, что скрывается в этом белом безмолвии. Айсберги.

Они дрейфовали сюда от берегов Антарктиды, несомые холодным течением. Гигантские ледяные горы, отколовшиеся от шельфовых ледников, и их более коварные спутники — "гроулеры", низкие, обкатанные волнами куски льда, едва выступающие над поверхностью, невидимые радаров (которых не было) и глаз до самого последнего момента. Столкновение с таким "куском" для стального корпуса на скорости даже в пять узлов было равносильно удару о скалу.

На баке стояли двое кадетов. Йенс и Ларс. Им было по восемнадцать. Они кутались в шарфы, пытаясь согреться, их ресницы покрылись инеем. Они вглядывались в туман до рези в глазах, до галлюцинаций.

В этой белой мгле мозг начинал играть злые шутки. Казалось, что в тумане проступают очертания берегов, башни замков, паруса других кораблей. Йенс несколько раз вздрагивал, готовый закричать «Лед прямо по курсу!», но видение растворялось, оказываясь лишь сгустком пара.

— Ты чувствуешь? — прошептал Ларс, не поворачивая головы.

— Что?

— Запах. Пахнет... холодом. И чем-то старым. Как в погребе.

Это было дыхание айсберга. Ледяная гора была где-то рядом, невидимая, но излучающая холод. Температура воды за бортом была близка к нулю. Воздух стал морозным.

Корабль шел малым ходом, почти крался. Паруса обвисли, мокрые от конденсата. С них капала вода, звук падения капель на палубу был единственным, что нарушало тишину.

Капитан Андерсен не уходил с мостика. Он мерил шагами узкое пространство от борта до борта, прислушиваясь. Он пытался услышать эхо. Старый морской способ: если крикнуть или дать гудок, звук может отразиться от ледяной стены и вернуться.

— Дать гудок, — приказал он.

Паровой свисток (питаемый от вспомогательного котла) разорвал тишину резким, хриплым ревом. Звук ушел в туман и... исчез. Эха не было. Или лед был слишком далеко, или туман поглотил звук.

Напряжение на борту росло. Кадеты в кубриках не могли спать. Они лежали, прислушиваясь к каждому шороху за бортом. Мысль о том, что тонкая стальная обшивка — это все, что отделяет их от ледяной бездны, не давала покоя. Им казалось, что они слышат, как лед скрежещет о металл.

— Мы идем вслепую, — прошептал кто-то в темноте кубрика. — Как кроты.

— Заткнись, — ответил другой голос, дрожащий. — Капитан знает. У него чутье.

Но чутье капитана молчало. Андерсен чувствовал себя слепым, которого ведут к обрыву. Он знал статистику. Сколько кораблей исчезло в этих водах без следа? Десятки. И «Копенгаген» со своим валким ходом, с песком в трюме, был идеальной жертвой.

Внезапно туман на мгновение поредел. Словно чья-то гигантская рука раздвинула занавес. И в этом разрыве, справа по борту, метрах в двухстах, они увидели Его.

Айсберг был огромен. Это была не гора, это был остров. Бледно-голубой, светящийся внутренним светом, он возвышался над мачтами, уходя вершиной в облака. Его бока были изрезаны трещинами, у воды пенился прибой. Он проплыл мимо, величественный и равнодушный, излучая смертельный холод.

Кадеты на палубе замерли, парализованные этим зрелищем. Красота и ужас слились воедино. Ледяной гигант прошел мимо, не задев их, но его присутствие было предупреждением. «Вы здесь чужие, — говорил он своим молчанием. — Это мое царство».

Туман сомкнулся снова, скрыв призрак. Но теперь они знали: он не один. Вокруг них, в этой ватной тишине, дрейфует целый флот ледяных убийц. И следующий может оказаться прямо по курсу.

Андерсен вытер холодный пот со лба.

— Право руля, — скомандовал он тихо. — Держать южнее. Попробуем обойти поле.

«Копенгаген» медленно отвернул, углубляясь в белое безмолвие, где время остановилось, а пространство потеряло смысл. Они были одни в ледяном лабиринте, и выход из него знал только Бог, который в этих широтах, казалось, оглох от тишины.

Глава 4

Ночь на 22 декабря не принесла облегчения; она лишь добавила к белому савану тумана плотную, непроницаемую тьму. «Копенгаген» шел сквозь эту двойную завесу почти вслепую. Ходовые огни — красный и зеленый — отбрасывали на воду тусклые, размытые пятна света, которые не освещали ничего дальше десяти метров. Прожектора были бесполезны: их луч упирался в стену тумана, создавая лишь слепящее белое пятно, мешающее глазам привыкнуть к темноте.

Вахта на баке была удвоена. Четверо кадетов, продрогшие до костей, вглядывались в мрак, пытаясь различить границу между черной водой и черным небом. Но границы не было. Было только ощущение бесконечного, холодного пространства, в котором корабль был крошечной песчинкой.

Капитан Андерсен не спускался в каюту. Он стоял на крыле мостика, вцепившись побелевшими пальцами в леер, и слушал. Он слушал океан. В этом безмолвии любой посторонний звук — всплеск, не похожий на волну, свист ветра, отраженный от препятствия, — мог стать сигналом к спасению или приговором.

Около двух часов ночи ветер начал меняться. Он подул с юго-запада, резкий, порывистый, принеся с собой запах снега. Туман начал рваться клочьями, но видимость не улучшилась. Наоборот, теперь, в разрывах мглы, мелькали странные тени, обманывающие зрение.

— Что это? — крикнул один из впередсмотрящих, указывая прямо по курсу.

Там, в чернильной тьме, появилось что-то бледное. Едва заметное свечение. Фосфоресценция воды? Или...

— Лево руля! — закричал кадет срывающимся голосом. — Лед! Прямо по курсу!

Команда долетела до мостика за долю секунды. Андерсен среагировал мгновенно.

— Лево на борт! Стоп машина! Полный назад!

Рулевой навалился на штурвал всем телом. Дизель взревел, меняя обороты, винт вспенил воду, пытаясь остановить инерцию четырех тысяч тонн стали. Но «Копенгаген» был длинным, тяжелым судном. Ему нужно было время. Драгоценные секунды, которых у них не было.

Нос барка начал медленно, мучительно медленно уходить влево. Казалось, они успевают. Бледное пятно смещалось к правому борту.

Но айсберг был не просто стеной. У него был «таран» — подводный выступ, уходящий далеко в сторону от видимой части. Коварная ледяная полка, скрытая под черной водой.

Удар не был похож на взрыв. Это был скрежет. Низкий, вибрирующий звук, от которого заныли зубы у каждого, кто был на борту. Звук разрываемого металла. Ледяной нож врезался в правый борт судна, ниже ватерлинии, в районе второго трюма.

Судно вздрогнуло всем корпусом, словно живое существо, получившее удар под дых. Пять мачт качнулись с пугающей амплитудой. Сверху посыпались куски льда, сбитые реями с нависающей ледяной стены. Они падали на палубу с грохотом, похожим на артиллерийский обстрел.

— Пробоина! — разнеслось по кораблю.

«Копенгаген» накренился на левый борт, затем резко выпрямился и снова завалился, теперь уже на правый. Удар был скользящим, но фатальным. Лед вспорол обшивку на протяжении нескольких метров.

Внизу, в кубриках, спящие кадеты были выброшены из коек. Хаос был мгновенным и тотальным. Свет погас — удар повредил генератор или проводку. В абсолютной темноте слышались крики, звон разбитого стекла, грохот падающих вещей.

— Что случилось?! Мы тонем?!

— Лед! Мы врезались в лед!

— Где выход?!

Офицеры с фонарями пытались навести порядок.

— Спокойно! Всем наверх! Жилеты! Берите жилеты!

На палубе царил ад. Ледяная гора уходила за корму, растворяясь в темноте, как убийца, сделавший свое дело. Но она оставила свой след. Судно уже имело заметный крен на правый борт. И этот крен рос.

Андерсен на мостике пытался оценить ситуацию. Доклады поступали один за другим, и каждый был страшнее предыдущего.

— Второй трюм затоплен!

— Вода поступает в машинное отделение!

— Балласт... — старпом замолчал, глядя на капитана расширенными от ужаса глазами. — Песок сместился, сэр. От удара переборки не выдержали. Весь песок ушел на правый борт.

Это был приговор. Вода в трюме и сместившийся балласт. Центр тяжести сдвинулся необратимо. Судно потеряло остойчивость. Теперь любой серьезный вал или порыв ветра мог опрокинуть их.

— Попытаться выровнять! — кричал Андерсен, зная, что это бесполезно. — Перекачать воду в балластные танки левого борта! Запустить помпы!

Но помпы молчали. Дизель остановился. Машинное отделение заполнялось ледяной водой. «Копенгаген» умирал. Его сердце остановилось, его вены были вскрыты.

И тут пришел шквал.

Как будто удара айсберга было мало, погода решила добить раненого. Ветер налетел с новой силой, ударив в паруса, которые не успели убрать. «Копенгаген», уже накренившийся, лег на борт так глубоко, что ноки нижних реев коснулись воды.

Раздался чудовищный треск. Это ломались стеньги. Дерево не выдержало напряжения. Обломки мачт, путаясь в такелаже, рухнули вниз, круша надстройки, шлюпки, леера. Грохот падения перекрыл вой ветра.

— Антенна! — прокричал радист, выбежавший из рубки. — Антенна оборвана!

Теперь они были не только обречены, но и немы. Никакого SOS. Никакой надежды на помощь. Только они, ледяная вода и ночь.

Андерсен посмотрел на кренометр. Сорок градусов. Стрелка замерла. Судно не выпрямлялось. Оно медленно, рывками, погружалось правым бортом в воду.

— Покинуть судно, — сказал капитан голосом, в котором не было жизни. — Спустить шлюпки. Спасайте детей.

Команда прозвучала в темноте, освещаемой лишь редкими лучами карманных фонарей. Началась эвакуация, обреченная стать трагедией. На накренившейся, скользкой от льда и воды палубе, заваленной обломками рангоута, шестьдесят мальчишек пытались спустить шлюпки в бушующий океан, понимая, что шансов у них почти нет. Удар из ниоткуда достиг своей цели. Гигант был повержен.

Глава 5

Агония парусника не похожа на смерть человека или животного. Это разрушение сложного, почти одушевленного организма, где каждая деталь — от стальной заклепки до пенькового троса — кричит от боли. «Копенгаген» умирал громко. Корпус стонал, переборки лопались с пушечным грохотом под напором воды и сместившегося песка, такелаж звенел лопающимися струнами, а обломки мачт скребли по палубе, словно когти гигантского зверя.

На шлюпочной палубе творилось нечто за гранью паники. Это был первобытный хаос, сдерживаемый лишь остатками морской дисциплины и голосом капитана Андерсена, который звучал сквозь мегафон как глас судьбы.

— Левый борт! Забудьте про правый! Только левый!

Правый борт уже ушел под воду. Волны перекатывались через фальшборт, заливая люки трюмов, ускоряя затопление. Спустить шлюпки с той стороны было невозможно — их бы просто смыло или разбило о корпус. Вся надежда была на шлюпки левого борта, которые из-за чудовищного крена висели высоко в воздухе, над наклонной палубой, превратившейся в смертельную горку.

Кадеты, скользя и падая, тащили тяжелые вельботы. Их руки, закоченевшие от холода, не слушались. Мокрые канаты не лезли в блоки.

— Рубите тали! — орал боцман, размахивая топором. — Сталкивайте их!

Первую шлюпку удалось сдвинуть. Она со скрежетом проползла по борту, сдирая краску, и рухнула в воду с высоты пяти метров. Удар был жестким, но она осталась на плаву.

— Прыгайте! По одному! Не все сразу!

Мальчишки прыгали в черную бездну. Кто-то попадал в шлюпку, кто-то промахивался и падал в ледяную воду, где их тут же подхватывало течением. Крики тонущих смешивались с ревом ветра. Те, кто оказался в воде, пытались ухватиться за борт шлюпки, но их руки соскальзывали.

— Подбирайте их! Гребите к ним!

Вторая шлюпка застряла. Ее заклинило в шлюпбалках. Десяток кадетов навалились на нее, пытаясь освободить, но крен увеличивался. В этот момент судно содрогнулось от очередного внутреннего взрыва — возможно, лопнул котел или рухнула переборка в машинном отделении. «Копенгаген» дернулся, и шлюпка сорвалась. Она упала на палубу, придавив нескольких человек. Крик боли был коротким и страшным.

Третья шлюпка — моторный катер — была разбита упавшей бизань-мачтой еще в момент столкновения. От нее осталась лишь груда щепок.

Оставалась последняя. Четвертая.

Вокруг нее собрались те, кто еще мог стоять на ногах. Среди них был радист, старпом и группа старших кадетов. Они действовали слаженно, с отчаянием обреченных. Им удалось спустить ее на воду сравнительно удачно.

— Капитан! — закричал старпом, глядя на мостик. — Сэр! Идемте! Место есть!

Андерсен стоял, держась за штурвал, который теперь был бесполезен. Руль заклинило, судно не слушалось. Он посмотрел вниз, на маленькую белую скорлупку, пляшущую на черных волнах. Потом он посмотрел на палубу, где в воде барахтались те, кому не хватило места. Где лежали придавленные. Где метались в панике самые младшие, не решившиеся прыгнуть.

Он покачал головой.

— Отходите! — крикнул он. — Спасайте тех, кто в воде! Уходите от воронки!

Он не мог уйти. Не сейчас. Пока на борту оставался хоть один живой человек, его место было здесь. Это был не героизм, это была профессиональная этика, вбитая в подкорку десятилетиями службы.

Шлюпка оттолкнулась веслами от борта умирающего гиганта. Гребцы налегали изо всех сил, пытаясь уйти от опасной зоны.

«Копенгаген» погружался. Вода уже достигла мостика. Крен был таким, что ходить было невозможно — можно было только висеть на руках. Андерсен увидел, как волна накрыла радиорубку. Потом штурманскую. Потом его каюту, где остались фотографии жены и детей.

Он почувствовал, как ледяная вода коснулась его ног. Она была обжигающе холодной. Она поднималась быстро, жадно.

В этот момент туман снова расступился, и луна, полная и яркая, на секунду выглянула из-за туч, осветив сцену гибели.

Это было сюрреалистическое зрелище. Огромный черный корпус, лежащий на боку. Обломки мачт, плавающие вокруг, как сломанные спички. Белая пена, кипящая над люками. И маленькие точки голов людей в воде.

Андерсен закрыл глаза. Он сделал все, что мог. Он боролся с океаном, с ветром, с песком. Но песок победил. Песок, который он так ненавидел, стал его могильщиком.

Судно в последний раз вздохнуло — из трюмов вырвался гигантский пузырь воздуха, смешанного с угольной пылью и маслом. «Копенгаген» перевернулся килем вверх. Пять мачт ушли под воду, указывая путь в бездну. Гладкое, черное днище на мгновение показалось над волнами, блестя в лунном свете, похожее на спину гигантского кита, а затем начало медленно скользить вниз.

Воронка закрутилась, засасывая обломки и тела. Те, кто был в шлюпке, смотрели на это, оцепенев от ужаса. Они видели, как исчезает их дом. Их мир. Их гордость.

Через минуту все было кончено. Океан сомкнулся. Остались только волны, продолжающие свой вечный бег, да одинокая шлюпка, качающаяся в темноте, полная мокрых, дрожащих, осиротевших людей. Агония закончилась. Началось молчание.

Глава 6

Когда последняя стальная пластина «Копенгагена» скрылась под водой, океан не успокоился. Напротив, он словно разозлился еще больше, решив уничтожить всех свидетелей своего преступления. Шлюпка, в которой находилось около двадцати человек, была перегружена. Люди сидели плотно, плечом к плечу, мокрые, продрогшие, оглушенные пережитым кошмаром.

Вокруг них, в чернильной воде, освещаемой лишь редкими проблесками луны, плавали обломки: деревянные решетки люков, спасательные круги, бочки и... люди. Те, кто не успел в шлюпку. Те, кого смыло с палубы. Те, кто выпрыгнул, но промахнулся.

— Сюда! Плывите сюда! — кричал старпом, перегибаясь через борт и протягивая руку.

Они пытались спасти всех. Руки тянулись из воды — белые, судорожно сжатые. Кого-то удавалось схватить за шиворот и втащить внутрь, на дно лодки, где уже плескалась ледяная жижа. Кого-то вырывало из рук волной и уносило в темноту.

— Места нет! — закричал кто-то из кадетов истерически. — Мы перевернемся!

Шлюпка действительно сидела глубоко. Борт возвышался над водой всего на несколько дюймов. Каждая волна грозила захлестнуть их.

— Молчать! — рявкнул старпом. — Уплотниться! Вычерпывать воду!

Они вытащили еще троих. Одного — совсем мальчишку, юнгу, — уже без сознания. Он лежал на дне лодки, синий, с пеной на губах.

Поиски продолжались еще полчаса. Они кружили на месте гибели, выкликая имена.

— Йенс! Ларс! Свен!

Ответом был только вой ветра.

Постепенно крики в воде стихли. Холод Южной Атлантики убивает быстро. Гипотермия сковывает мышцы, затуманивает разум, и человек просто засыпает, уходя на дно без борьбы.

Старпом опустил голову.

— Больше никого, — сказал он глухо. — Ставим парус.

В шлюпке было двадцать три человека. Двадцать три из шестидесяти. Остальные — капитан, механики, коки, большая часть кадетов — остались там, на глубине четырех километров, в стальном саркофаге.

Они поставили крошечный парус. Ветра было достаточно, чтобы гнать их на восток. Куда? К Африке. До ближайшего берега было полторы тысячи миль. Полторы тысячи миль ледяного ада.

Ночь тянулась бесконечно. Мокрые одежды превратились в ледяные панцири. Люди жались друг к другу, пытаясь сохранить хоть каплю тепла. Зубы стучали так громко, что казалось, стучит двигатель.

Утром умер юнга. Он так и не пришел в сознание. Просто перестал дышать. Его тело, легкое и маленькое, завернули в кусок брезента.

— Молитву, — попросил кто-то.

Старпом, запинаясь, прочитал «Отче наш». Потом они опустили тело за борт. Оно качнулось на волне и исчезло.

Это была первая смерть в шлюпке. Но все понимали: не последняя.

День принес солнце, но оно не грело. Оно слепило глаза, отражаясь от воды, вызывая резь и головную боль. Вокруг простиралась пустыня. Синяя, равнодушная, прекрасная и смертельная. Альбатросы, огромные птицы с размахом крыльев в три метра, появились в небе. Они кружили над шлюпкой, планируя без единого взмаха, и смотрели вниз холодными глазами. Они ждали.

Запас воды был скудным. Два бочонка. Галеты в жестяной банке промокли и превратились в соленую кашу. Старпом ввел жесткий режим: глоток воды утром и вечером. Половина галеты на человека.

— Мы дойдем, — говорил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Течение несет нас к Намибии. Там нас найдут.

Но кадеты молчали. Они смотрели на свои руки, покрытые язвами от соленой воды. Они смотрели на горизонт, где небо сливалось с морем. В их глазах застыло выражение, которое бывает у стариков, видевших слишком много горя. Детство закончилось вчера ночью. Теперь они были просто существами, пытающимися выжить.

На третьи сутки начались галлюцинации. От обезвоживания и недосыпа мозг начал сдавать.

— Смотрите! — закричал один кадет, указывая пальцем в пустоту. — Корабль! Дым!

Все повернули головы.

— Где?

— Там! Вон труба! Это пароход!

Но там было только облако странной формы.

— Нет там никого, Эрик, — тихо сказал старпом. — Ложись.

— Есть! Я вижу! Они сигналят нам!

Эрика пришлось держать, чтобы он не выпрыгнул за борт «плыть к кораблю».

Море менялось. Шторм утих, сменившись мертвой зыбью. Шлюпка то поднималась на гребень, то проваливалась в ложбину, и от этой бесконечной качки мутилось в голове. Акулы. Они появились на пятый день. Темные треугольники плавников, разрезающие воду. Они шли следом, чувствуя запах болезни и смерти.

— Они знают, — прошептал Эрик, глядя на плавник. — Они знают, что мы — еда.

Старпом достал револьвер. Он не стрелял. Патронов было мало. Но наличие оружия успокаивало.

Неделя сменилась другой. Люди превращались в тени. Кожа обтянула скулы, глаза ввалились и горели лихорадочным блеском. Губы потрескались до крови. Говорить стало трудно — языки распухли.

Они пили дождевую воду, когда удавалось собрать ее в брезент. Они ловили рыбу на блесну из пуговицы, и ели ее сырой, разрывая зубами. Вкус сырой рыбы и крови казался божественным.

Но силы таяли. Умер второй кадет. Потом третий. Тела выбрасывали за борт все быстрее, без молитв. Просто груз. Лишний вес. Живым нужно место.

Шлюпка шла на восток, гонимая ветром и течением Бенгела. Она несла в себе горстку скелетов, обтянутых кожей, одетых в истлевшие лохмотья формы Восточно-Азиатской компании. Они забыли свои имена. Они забыли Данию. Они помнили только жажду. Жажда стала их богом, их дьяволом, их единственной мыслью.

И однажды на рассвете, когда туман начал рассеиваться, старпом, сидевший на руле с полузакрытыми глазами, увидел что-то темное на горизонте. Не облако. Не мираж. Линию. Твердую, неподвижную линию.

— Земля, — прохрипел он. Голос его был похож на скрежет камня. — Земля...

Все, кто мог двигаться, подняли головы. Они смотрели на эту линию с недоверием, боясь поверить. Но линия не исчезала. Она росла, приближалась. Это была Африка. Берег Скелетов. Место, где пустыня встречается с океаном, чтобы убить все живое. Но для них это был рай.

Шлюпка, подгоняемая прибоем, неслась к берегу, чтобы выбросить свой драгоценный, полумертвый груз на песок, который станет их последним испытанием.

Глава 7

Радость от вида земли была короткой, как вспышка спички на ветру. По мере приближения к берегу эйфория сменялась смутным, животным страхом. Это была не та земля, о которой они мечтали. Не зеленые холмы Дании, не пальмовые рощи Бразилии, даже не скалистые берега Аргентины. Это было Ничто.

Берег Скелетов в Намибии — одно из самых враждебных мест на планете. Здесь холодное течение Бенгела сталкивается с раскаленным воздухом пустыни Намиб, рождая вечные туманы и чудовищный прибой. За полосой пены начинался песок. Бесконечные, желтые, мертвые дюны, уходящие за горизонт. Ни деревца. Ни кустика. Ни признака пресной воды.

Шлюпка вошла в зону прибоя. Волны здесь были высокими, злыми, с закручивающимися гребнями. Ослабевшие люди не могли управлять лодкой. Волна подхватила их, подняла высоко вверх и швырнула на берег.

Удар был жестким. Днище треснуло. Людей выбросило на песок вперемешку с веслами и пустыми бочонками. Они лежали в пене, кашляя, выплевывая соленую воду, не в силах подняться. Некоторые ползли на четвереньках, подальше от воды, словно крабы.

Старпом первым встал на ноги. Его шатало. Он огляделся.

Вокруг был адский пейзаж. Туман клубился над дюнами. Песок был усеян костями. Огромные ребра китов, выброшенные морем, белели, как арки разрушенного собора. Черепа тюленей. Обломки древних кораблекрушений — ржавые шпангоуты, куски мачт, торчащие из песка, как надгробия.

— Где мы? — спросил Эрик, лежа на спине и глядя в серое небо.

— Африка, — ответил старпом. — Берег Скелетов.

Название не нуждалось в пояснениях. Сама атмосфера этого места кричала о смерти. Здесь океан не давал жизни, а пустыня не давала убежища.

Они вытащили шлюпку выше линии прилива. Это было их единственное укрытие. Перевернули ее, подперев веслами, создав подобие шалаша. Собрали то немногое, что уцелело: банку с размокшими галетами, пустой бочонок, нож.

Их осталось семеро. Семь теней в лохмотьях.

Первый день на берегу прошел в тупом оцепенении. Твердая земля под ногами казалась чудом, но жажда мучила сильнее, чем в море. В океане было прохладно. Здесь, как только рассеивался туман, солнце начинало жарить с беспощадной силой. Песок нагревался так, что обжигал кожу.

— Вода, — шептал Эрик. — Нам нужно найти воду.

Старпом и двое кадетов, сохранивших больше сил, отправились на разведку. Они брели вдоль берега, надеясь найти устье ручья или хотя бы место, где можно вырыть колодец. Но везде была только соль. Соленые лагуны, где бродили розовые фламинго. Соленый песок. Соленый ветер.

Они вернулись ни с чем.

Ночь в пустыне была холодной. Они жались друг к другу под перевернутой шлюпкой, слушая вой шакалов. Глаза зверей светились в темноте зелеными огоньками. Шакалы ждали. Они знали: море принесло им еду.

На второй день один из кадетов, парень по имени Свен, сошел с ума. Он встал, отряхнул песок с мундира и сказал совершенно спокойным голосом:

— Я пойду в Копенгаген. Мама обещала испечь пирог с яблоками. Я не могу опоздать.

— Свен, сядь, — попытался остановить его старпом. — Копенгаген далеко.

— Нет, он за той дюной. Я слышу трамвай.

Свен пошел вглубь пустыни. Он шел уверенно, улыбаясь своим галлюцинациям. Никто не пошел за ним. У них не было сил. Они смотрели, как его фигура уменьшается, превращается в точку и исчезает в мареве горячего воздуха. Свен не вернулся.

Жажда становилась невыносимой. Язык распух и не помещался во рту. Слюна стала вязкой, как клей. Мысли путались. Они начали пить морскую воду. Старпом запрещал, выбивал кружки из рук, но когда он засыпал, они ползли к прибою и лакали, как животные.

Морская вода убивает быстро. Почки отказывают, начинается бред.

На третий день умер Эрик. Он просто не проснулся. Его тело вытащили из-под шлюпки и оставили на песке, накрыв курткой. Закапывать не было сил. К вечеру пришли шакалы. Выжившие слышали хруст костей и рычание, но им было все равно. Апатия накрыла их с головой.

Они лежали в тени шлюпки, глядя на океан. Океан был спокоен. Он сиял синевой, издеваясь над ними.

Старпом достал из кармана маленький блокнот. Карандаш сломался, но он нашел огрызок в кармане кителя.

«20 января. Берег. Воды нет. Свен ушел. Эрик мертв. Нас четверо. Господи, прими наши души».

Он писал, чтобы не сойти с ума. Чтобы оставить хоть какой-то след. Чтобы если их найдут, люди знали, что они боролись до конца.

— Смотрите, — прохрипел один из кадетов, указывая на море. — «Копенгаген».

Они подняли головы. В мареве над водой висел корабль. Пять мачт. Белые паруса. Он шел к берегу, величественный и прекрасный.

— Он вернулся за нами, — заплакал кадет. — Капитан вернулся.

Это был мираж. «Фата-моргана», частая гостья этих мест. Оптическая иллюзия, рожденная разницей температур. Но для умирающих это была реальность. Они вставали, махали руками, кричали пересохшими глотками.

— Сюда! Мы здесь!

Корабль-призрак растаял в воздухе. Вместе с ним растаяла последняя надежда.

Они умирали один за другим. Тихо. Без агонии. Просто жизненная искра угасала, задушенная жаждой и солнцем.

Старпом остался последним. Он сидел, прислонившись спиной к борту шлюпки. Его глаза, выцветшие от солнца, смотрели на дюны. Он не чувствовал боли. Он чувствовал странную легкость.

Он достал из кармана пуговицу. Медную пуговицу с якорем. Оторвал от кителя. Покрутил в пальцах. Она блестела на солнце. Золото. Единственное золото, которое они нашли.

— Простите, капитан, — прошептал он. — Я не смог их спасти.

Он закрыл глаза. Шум прибоя превратился в музыку. В звуки вальса. Он видел бальный зал в Копенгагене. Девушки в белых платьях. Смех. Свет люстр.

Ветер пустыни начал заносить песком его ноги. Песок — тот самый песок, который погубил их корабль, — теперь пришел, чтобы скрыть их тела. Круг замкнулся. Песок к песку. Прах к праху.

На Берегу Скелетов воцарилась тишина, нарушаемая лишь криками чаек и вечным, монотонным гулом океана, который хранит свои тайны лучше любой могилы.

Глава 8

Когда ветер стихал и туман отступал в океан, Берег Скелетов обнажал свою истинную, пугающую сущность. Это было кладбище мирового масштаба. Песок здесь был смешан с алмазной пылью и костной мукой. На многие мили тянулись ряды белых, отполированных ветром хребтов китов, похожих на руины античных храмов, и среди них, как черные шрамы, лежали остовы кораблей. Португальские каравеллы, голландские флейты, британские клиперы — все они нашли здесь свой последний причал, обманутые туманами Бенгелы.

Теперь к этой коллекции добавилась шлюпка с «Копенгагена».

Она лежала перевернутая, наполовину занесенная песком, похожая на панцирь гигантской черепахи. Под ней, в тени, сбившись в кучу, лежали те, кто когда-то был элитой датского флота.

Их было семеро, когда они высадились. Теперь их осталось трое.

Старпом, чье имя было Йоргенсен, но которое он сам уже почти забыл, сидел у входа в их жалкое убежище. Его лицо превратилось в маску из потрескавшейся кожи, губы почернели, борода была белой от соли. Он смотрел на горизонт, где море сливалось с небом, и пытался понять, жив он или уже мертв. Граница между этими состояниями стерлась.

Рядом с ним лежал кадет Ларс. Он был в бреду.

— Мама, открой кран, — шептал он, облизывая сухие губы. — Вода течет... я слышу, как она течет...

Это была самая жестокая пытка пустыни. Галлюцинации воды. Им слышалось журчание ручья в шуме ветра, плеск фонтана в шорохе песка. Их мозг, иссушенный обезвоживанием, проигрывал записи самых желанных звуков.

Третий, кадет Петер, молчал. Он лежал неподвижно, с открытыми глазами, глядя в доски шлюпки над головой. На одной из досок было вырезано ножом: "København 1928". Он смотрел на эти буквы часами. Это была единственная реальность, за которую можно было уцепиться.

Йоргенсен попытался встать. Ноги не слушались. Он пополз. Ему нужно было проверить силки. Вчера он поставил петлю из шнурка ботинка у норы песчанки. Шанс поймать грызуна был ничтожным, но это было действие. Действие означало жизнь.

Силок был пуст.

Йоргенсен лег на песок, чувствуя, как жар земли проникает в тело. Он посмотрел на свою руку. На запястье были часы. Они остановились в 4:10. Утра? Вечера? Какого дня? Времени больше не существовало. Было только солнце, которое каждое утро всходило из-за дюн, чтобы жечь их, и заходило в океан, чтобы заморозить.

Он вспомнил капитана Андерсена. Его суровое лицо. «Никогда не сдавайся, сынок».

— Я не сдаюсь, капитан, — прохрипел Йоргенсен. — Я просто... жду.

Внезапно он увидел движение. Не мираж. Реальное движение. Вдоль берега, переваливаясь с лапы на лапу, шли гиены. Три бурых зверя с мощными челюстями. Санитары пустыни. Они шли к шлюпке.

Йоргенсен почувствовал прилив ярости.

— Прочь! — попытался крикнуть он, но из горла вырвался лишь сип.

Он нашарил камень. Тяжелый, гладкий голыш. Он поднялся на колени, шатаясь.

Гиены остановились. Они смотрели на него умными, наглыми глазами. Они не боялись. Они знали, что человек слаб.

Йоргенсен бросил камень. Он упал в метре от него. Сил не было.

Гиена, шедшая первой, оскалилась, издав звук, похожий на человеческий смех.

— Ларс! Петер! — Йоргенсен тряс кадетов. — Вставайте! Они пришли!

Петер повернул голову. В его глазах не было страха. Было безразличие.

— Пусть берут, — сказал он тихо. — Мне все равно.

Но Йоргенсен не мог позволить этого. Он был офицером. Он отвечал за этих детей. Даже здесь, на краю света.

Он достал нож. Лезвие было ржавым, тупым. Он выставил его перед собой.

— Идите сюда, твари, — прошипел он. — Попробуйте датскую сталь.

Гиены, почуяв сопротивление, отступили. Они не любят рисковать. Еда никуда не денется. Они подождут. Они легли поодаль, в тени дюны, и стали наблюдать.

Ночь принесла холод и туман. Туман — это влага. Йоргенсен знал способ. Он расстелил свою куртку на песке. Утром она будет мокрой. Можно будет высосать влагу из ткани. Глоток грязной, соленой воды. Но это жизнь.

Ларс умер перед рассветом. Тихо, во сне. Йоргенсен понял это, когда попытался его разбудить, чтобы дать пососать мокрый рукав куртки. Тело было холодным.

Они с Петером вытащили Ларса наружу. Сил копать не было. Они просто засыпали его песком, набросав сверху камней, чтобы защитить от гиен.

— Нас двое, — сказал Петер, глядя на холмик. — Кто похоронит последнего?

Йоргенсен не ответил. Он смотрел на океан. Там, вдалеке, резвились котики. Жизнь кипела в воде, полной рыбы. Но для них эта жизнь была недосягаема. Они были сухопутными существами, запертыми в ловушке.

Днем Петер начал бредить. Он говорил о Рождестве.

— Елка... свечи... папа зажигает свечи... пахнет корицей...

Йоргенсен слушал его и плакал. Слезы были сухими, глаза жгло, но влаги не было. Он тоже видел елку. Он видел Копенгаген, заснеженные крыши, уютные окна кафе. Как же это было далеко! Не в километрах, а в вечности.

К вечеру Петер затих. Йоргенсен потрогал его лоб. Жар.

— Держись, парень, — прошептал он. — Скоро... скоро придет корабль.

Он врал. Он знал, что корабли здесь не ходят. Это «Берег Ада». Моряки избегают его как чумы.

Петер открыл глаза. Они были ясными, голубыми, как небо Дании.

— Спасибо, сэр, — сказал он четко. — Вы были хорошим офицером.

И закрыл глаза навсегда.

Йоргенсен остался один.

Одиночество накрыло его тяжелой плитой. Больше не о ком заботиться. Больше некого защищать. Миссия закончена.

Он лег рядом с телом Петера. Ему не хотелось двигаться.

Гиены подошли ближе. Он слышал их дыхание.

«Ну и пусть», — подумал он. — «Я устал».

Он достал из кармана ту самую пуговицу. Медь с якорем. Сжал ее в кулаке.

— «Копенгаген», — прошептал он. — Я иду на борт.

Он закрыл глаза и позволил темноте забрать его. Темнота была мягкой, прохладной и пахла морем. В ней не было жажды. В ней был покой.

Ветер усилился, поднимая песок. Желтые струйки потекли через борт шлюпки, занося тела, скрывая следы трагедии. Пустыня принимала свои жертвы, укрывая их вечным одеялом, под которым равны и адмиралы, и кадеты. Через неделю здесь останется только гладкий бархан и кусок дерева, торчащий из песка, как немой памятник человеческому мужеству и человеческой хрупкости.

Глава 9

Смерть на Берегу Скелетов — это не мгновенное событие, а долгий, тягучий процесс слияния с ландшафтом. Когда сердце Йоргенсена сделало свой последний, слабый удар и остановилось, время для него перестало существовать, но для пустыни оно потекло своим обычным, равнодушным ходом, измеряемым движением дюн и приливами океана.

Тела трех моряков лежали под защитой полуразрушенной шлюпки. Ветер, этот неутомимый скульптор Намибии, принялся за работу. Сначала он занес песком ноги, потом торсы. Песчинки, мелкие и острые как алмазная пыль, набивались в складки истлевшей одежды, заполняли глазницы, полировали медные пуговицы кителей, пока те не засияли золотом на солнце.

Гиены, покружив вокруг странного укрытия, так и не решились тронуть мертвецов. Запах смерти, смешанный с запахом соленой древесины и йода, отпугивал их. Или, может быть, сама поза старпома — рука, сжатая в кулак, в котором была зажата пуговица, — казалась им угрожающей даже в неподвижности. Звери ушли искать более легкую добычу — выброшенных морем котиков или больных птиц.

Прошли недели. Шторма, налетавшие с океана, били в борт шлюпки, расшатывая доски. Однажды ночью, во время особенно сильного ветра, корма шлюпки не выдержала и рухнула, окончательно погребя под собой тела. Теперь это был курган. Могила без креста и имени, одна из тысяч на этом проклятом берегу.

Годы сменялись десятилетиями. Мир менялся. В Европе началась и закончилась Вторая мировая война. Человек полетел в космос. Изобрели радары и спутниковую навигацию. Но здесь, на узкой полоске земли между самым древним океаном и самой древней пустыней, ничего не менялось. Те же туманы, тот же прибой, те же шакалы.

Песок консервировал. Сухой, горячий воздух мумифицировал тела, превращая кожу в пергамент, а кости — в камень. Они стали частью геологии.

Иногда, в редкие дни исключительной ясности, миражи играли над этим местом свои странные спектакли. Воздух дрожал, и над дюнами возникали призрачные города с минаретами, озера с голубой водой и... корабли. Пятимачтовые барки, плывущие по песку.

Если бы кто-то оказался здесь в такой момент, он мог бы поклясться, что видит «Копенгаген». Он шел под всеми парусами, гордый и невредимый, скользя не по воде, а по вершинам дюн. На его мостике стоял капитан Андерсен с трубкой в зубах, а на реях работали кадеты — те самые Йенс, Ларс, Петер и Эрик. Они смеялись, указывая на океан.

«Смотрите! Мы прошли! Мы обогнули мыс!»

Этот призрачный «Летучий Голландец» XX века стал частью фольклора. Местные рыбаки из племени овахимба, изредка заходившие в эти гиблые места, рассказывали легенды о «белом корабле, который плывет в тумане и никогда не пристает к берегу». Они боялись этого места, называя его «Землей, которую Бог создал в гневе».

А что же сам корабль? Тот настоящий, стальной гигант, лежащий на дне Атлантики?

Он покоился в темноте и тишине, на глубине четырех тысяч метров. Давление там было чудовищным, способным сплющить танк, но вода заполнила судно изнутри, уравновесив давление, и корпус сохранился. Он лежал на боку, наполовину погрузившись в ил. Мачты были сломаны, такелаж опутал палубу как паутина.

В трюмах, среди проржавевших переборок, все так же лежал тот самый песок — балласт, ставший причиной гибели. Он вернулся туда, откуда пришел — на дно.

Обитатели глубин — слепые рыбы, гигантские кальмары, крабы-пауки — ползали по каютам, где когда-то жили люди. Они исследовали камбуз, где остались кастрюли, радиорубку с мертвым передатчиком, каюту капитана. Они не знали, что такое «Копенгаген». Для них это был просто новый риф, новая гора металла, свалившаяся с неба.

Но даже там, во тьме, судно сохраняло свое величие. На корме, под слоем ила и ракушек, все еще можно было прочесть латунные буквы: «KØBENHAVN». Имя города, который ждал их и не дождался.

Иногда глубоководные течения ударяли в корпус, и он издавал низкий, стонущий звук. Звук этот разносился на мили в плотной воде, пугая китов. Это был голос мертвого корабля, который все еще пытался рассказать свою историю, но никто не мог ее услышать.

А на поверхности, за тысячи миль от места крушения, в песках Намибии, медная пуговица в руке мертвеца продолжала тускнеть под воздействием времени, превращаясь в зеленый окисел. Она была последней точкой, последним вещественным доказательством той драмы, что разыгралась полвека назад.

Пески времени медленно, но неумолимо стирали все следы. Шлюпка сгнила, рассыпавшись в прах. Кости были разбросаны ветром и шакалами. Осталась только легенда. Легенда о пяти мачтах, растворившихся в тумане, и о мальчиках, которые ушли в море, чтобы стать мужчинами, а стали вечностью.